|
Мы сидели вокруг костра - эмигранты в первом поколении, в
основном, славяне. А более точно: двое поляков, один чех, один русский -
я, один украинец и случайным образом затесавшийся в нашу компанию венгр.
Венгр был существенно старше всех нас - он помнил вторжение советских
войск в Будапешт, когда темные тяжелые танки шли через пригородные
палисаднички, а он, Ласло, восьмилетним пацаненком возомнивший себя
защитником отечества, кидал бутылки с зажигательной смесью, стараясь
попасть в смотровую щель.
Сейчас никто не вспоминал о тех далеких временах. Новая
страна, приютившая нас, привила нам и новые для нас правила сосуществания:
столь трудно переводимые на русский язык loyalty и tolerance. В конце
концов, мы уехали оттуда, чтобы отделить себя от той, другой жизни. У
многих не получалось, и через несколько лет они все продолжали говорить о
прошлом: о войнах, разрухе, ценах и нищете. На них потихоньку начинали
смотреть, как на бездельников, кухонных трепачей, которые не хотят и не
умеют работать. Одни - менялись, другие - постепенно исчезали с нашего
горизонта.
Сейчас, в лесу, далеко от проезжих путей, компания
подобралась веселая. Почти все прошли через несколько стран и окончательно
осели в Канаде. Одни полюбили ее за бескрайние просторы и чистую воду,
другие - чувствовали себя в безопасности, третьи - решили, что пора,
наконец, остановиться в скитаниях и просто начать жить. Яцек - в прошлом
кинорежиссер - думал и здесь зарабатывать на жизнь созданием фильмов,
которые пытался пристроить в северном Голливуде. Адам - фарцовщик,
каскадер и разгильдяй, занялся бизнесом, чтобы нажить миллион и выйти на
пенсию в тридцать лет. Однако, как только он срывал небольшой куш, все
деньги уходили на новую поездку в Гималаи или Колумбию, где ему
обязательно надо было забраться на самую высокую гору, чтобы съехать вниз
на лыжах, рассекая воздух громким криком: "Яху-у!" Тридцатилетие неумолимо
приближалось, а миллион продолжал оставаться мечтой. Иржи - работал в
булочной, чем, собственно, и занимался всю жизнь, жил небогато, но в
достатке. Павло и я были программистами - нам удалось быстро устроиться на
работу и в этой, третьей по счету стране эмиграции. Мы знали друг друга
еще с тех далеких времен, когда познакомились на российском рынке ценных
бумаг, жуликов и бандитов. И вот мы выбрались на природу, вечером в
субботу проехав сто пятьдесят километров и несколько километров пройдя
пешком через заросли очень назойливого папоротника.
Косячок, заботливо свернутый Адамом и обошедший уже
несколько кругов, сделал свое дело: у всех было приподнятое настроение,
усугубленное пивом. Разговор велся на странной смеси трех-четырех языков.
К английскому прибегали только в случае крайней необходимости.
- Самое лучшее время в моей жизни, начал Адам, -
обращаясь ко мне, - было, когда я жил в Вене. Я выходил ежедневно на
Штефансплац, куда приезжали польские туристы, и занимался спекуляцией.
- У тебя это было само лепше, потому что тебе было
двадцать лет, - ответил я.
- Ты ведь тоже жил в Вене, да?
- Да, только я жил там позже тебя, когда с паспортами уже
началась неразбериха.
- Что такое "неразбериха"?
- Ну, маленький бедлам.
- А, бедламчик.
- Ну да, и работал я с серьезными бандитами. Все, как
положено - одиннадцать часов в сутки. Так что я особенно Вены-то и не
видел.
- А я Вену люблю,- он замолчал.
Рядом кто-то сказал:
- Look, the bat!
- А вы знаете, как по-чешски будет Batman? - смеясь в
голос, сказал Иржи. И сам ответил:
- Мыша... птица... человек!
- Как, как? Мыша... птица?
Несколько минут в ночном лесу стоял гогот мужиков, сильно
выпивших и замешавших свое похмелье на сладком дыме марихуаны.
С тех пор при встрече часто можно было услышать: "Привет,
Мыша-птица!"
Яцек в этом году создал свой очередной фильм из серии
"Экстремальные исследования". Вместе с тремя друзьями, такими же
сорвиголовами, его скинули с вертолета на пик, похожий на голову льва.
Напротив близнецом стояла еще одна гора. В народе их так и прозвали -
Львами. Вьюжил февраль, снегу намело по самое некуда. Они разбили палатку,
переночевали, и стали наутро ждать прилета вертолета с телевизионщиками.
Телекомпания, собственно, и заплатила за всю эту затею, предполагая
использовать фильм в рекламе какого-нибудь туристического агенства.
Вертолет прилетел, как только рассвело.
Адам, как самый молодой, поднялся первым. Он уже
несколько лет как перешел с лыж на доску и не признавал ничего другого.
Вот и сейчас он поставил доску на снег, натянул поглубже вязаную шапочку и
сожалением подумал, что не успел выкурить утреннюю сигарету. За ним
отправились еще двое. И наконец, Яцек встал на лыжи, подвязал ленточкой
длинные волосы и поехал последним, наблюдая, чтобы все двигались по
заранее спланированному сценарию. Вертолет медленно кружил, и телеоператор
пытался захватить побольше в кадр, тихо переругиваясь с пилотом.
Поначалу все шло гладко, но вот Адам увидел нависший
впереди сугроб, причудливой формы, словно недоделанный тоннель, непонятно
какими силами удерживающийся на склоне. С криком "Яху-у!" он повернул в
сторону сугроба, пытаясь закрутить свое тренированное тело, чтобы сделать
сальто. Сальто удалось, но сугроб сорвался, и сначала медленно, а потом
все быстрее поехал вниз. Яцек скользил метрах в шести от движущейся рядом
лавины, матерясь про себя на всех известных ему языках. Минут через
десять, когда он еще далеко не исчерпал весь запас выражений, припасенных
за годы скитаний, показался конец пути. Лыжники свернули за скалу и
отправились к площадке, над которой уже кружил вертолет, чтобы забрать их
обратно.
Впоследствии Яцек пытался договориться с местным
телевидением и снять еще несколько фильмов. Но дело шло с трудом.
- Ну ты, Мыша-птица, - говорил ему Адам,- о чем ты хочешь
снимать? Ты же уже не на родной польской земле. Тут конкуренция. А ты все
пытаешься придумать что-то социально-активное. Это все дрек.
- Я хочу снять свою детскую мечту,- как-то сказал Яцек,-
как будто я лечу во сне, потом проснулся, а у меня и вправду выросли
крылья. Но я не знаю как,- признался он.
- Ну, ничего,- утешил его Адам.- Завтра полезем на Вождя,
там сверху посмотрим, может, и мысль какая в голову придет.
Вождем, а точнее, Вождем Ставамусом, называлась
трехсотметровая скала, которую облюбовали альпинисты, забирающиеся на нее
по отвесному склону. Все же прочие любители восхождений проложили тропку с
другой, тоже не слишком пологой, стороны. Подъем, даже по тропинке, был не
прост, и занимал часа два. Под конец все равно приходилось карабкаться по
скале, правда, недолго. Но добравшихся до верха ждало чудо: на многие
километры вперед были видны леса, горы, острова и океан. Можно было
подползти к краю скалы, лечь на живот и смотреть прямо вниз, на индейский
поселок, на проезжающие по шоссе машины. Яцек так и сделал. Он лежал на
скале, по лицу его блуждала улыбка, наконец, он поднялся и сказал: "Будем
делать новый фильм. Завтра попробуем".
На следующий день они вскарабкались на гору, таща на
спинах части дельтоплана. Подъем занял часа четыре, потом еще час они
собирали и подгоняли дельтоплан. Наконец, Яцек нацепил дельтоплан на
спину.
- Ну, с Богом, Мыша-птица,- крикнули ему вслед.
С дельтопланом на спине он разбежался, добежал до обрыва
и прыгнул. Дельтоплан не раскрылся - забарражировал и стал сваливаться в
штопор. "Матка Боска",- прошептал кто-то. Но Яцек, за долю секунды
вспомнивший всю свою жизнь, вспомнил и мать, которая всегда выручала его в
критическую минуту. "... мать!"- громко крикнул он. В дельтоплане что-то
щелкнуло, крылья расправились, и Яцек плавно полетел по направлению к
берегу океана.
2003
|