«Не умея ненавидеть, невозможно искренне любить»
Великий пролетарский писатель Максим Горький

«Если враг не сдается, его уничтожают»
Он же

  

  Ровно семнадцать лет назад в этот день дом наш на Пречистенке шумел, как улей. Он был отстроен заново после пожара, как бы знаменуя начало нового столетия. Я закрыл глаза, и передо мной всплыла неторопливая суета маменькиных именин, когда все происходит как будто чинно и даже замедленно, но в результате заканчивается всеобщим гвалтом, неразберихой и потерянными калошами. Я тогда убежал в детскую, чтобы не ощущать липкость губ двоюродных и троюродных тетушек и бабушек, которые все приезжали и приезжали и, казалось, хотели зацеловать и затискать до смерти любимого племянника и внука. В комнате было темно, бархатистые шторы были задернуты, чтобы сохранить тепло камина. Я на ощупь нашел деревянную лошадку, вытесанную умелыми руками Семеныча из цельного куска дерева, уселся на нее верхом и стал прислушиваться к разговорам в гостиной. К переливам женских голосов скоро добавился мужской, немного хрипловатый, бас.

  

  - Если бы, сударыня, не Вы, то жизнь в нашем захолустье совсем бы остановилась. Одно только слово – город, а ведь недаром еще старики мои говорили, что все это - большая деревня. Выйдите вон на Чистый, так прямо под домом куры ходят. А у Вас всегда благолепие.... И не просите, не останусь.... Ну никак не могу...

  

  - Зачем Вы так, Иван Афанасьевич? Отобедайте сегодня с нами. Все-таки, день именинный – день валентинный, а Вам завтра опять в училище уезжать, так и не поговорим, – донесся голос маменьки. Папенька присоединился к ней неразборчивым рокотом. Я выбрался из детской. Взрослые уже сидели за столом. Я подбежал к гостю и стал жадно вслушиваться в его речь.

  

  - Надсон, помните, какие звенящие строки написал. Вот послушайте: «И меч, что ты принес, запятнан весь руками, повинными в страдальческой крови!» Вот потому мы и служим в дружной семье солдата, корнета и генерала. Век-то новый начался, Господь знает, что он нам готовит.- басил Иван Афанасьевич откуда-то сверху, потрепывая ласковой рукой мои белые вихры. – Ну, про всех не знаю, а тебе, дружочек, дорога определена.За Веру, Царя и Отечество с тобой вместе воевать будем.

  

  * * *

  

  Иван Афанасьевич лежал на соленых от крови, пота и морской воды досках палубы. Его синий язык, распухший от жажды, пытался найти хоть каплю, пригодную для питья, и облизывал холодные поручни, намертво вбитые в проморенное дерево транспорта, названного именем Трувора, брата Рюрика. Полковник не пил уже неделю, его иссохшие губы потрескались и кровоточили. Его локти были связаны сзади обрывком ремня, руки затекли, но он этого не чувствовал. Когда он приходил в себя, из его груди вырывался стон, и я видел только пустоту в его серо-голубых глазах. И снова, и снова впадал он в забытье, прерываемое пинками большевистских матросов. Один из них направился ко мне и обошел меня сзади.

  

  Что-то резко ударило между лопаток. Я почувствовал, как сдвинулись локти, как напряглась веревка, обвивающая их. Она потянула меня вверх, медленно, словно на дыбу, и подняла, удерживая в воздухе. Все тело ныло. Нательная рубаха стала мокрой и липкой: матросик водил по мне острием штыка, но не сильно, лишь немного взрезая кожу. К нему присоединились другие, сзади раздался гогот, острый клинок воткнулся в ягодицу, и боль парализовала седалищный нерв. Я удивился тому, что смотрел на себя со стороны, как в синематографе, бесчувственно оценивая происходящее. Его чуть замедленная лента крутилась и вспыхивала кадрами в темном зале, показывая, как зверь колол меня острым кортиком, на котором я смог спиной прочитать «За храбрость».

  

  «Если мне удастся развязать руки, я смогу убить его.» Я видел свое тело, подвешенное на балке, но не мог пошевелить ни одним членом. Кортик опять впился в мясо, и трехгранная сталь провернулась во мне. Меня стали крутить на дыбе, покалывая штыками и ножами, кто-то отрезал мне ухо вместе с куском щеки и стал запихивать папиросу в образовавшуюся дырку.

  

  Неожиданно меня рвануло выше вверх, краем глаза сквозь слипшиеся от крови веки я увидел безумный намарафеченный взгляд и замах сабли, которая, казалось, разрезала стягивающую мои руки веревку. Я поднял правую руку, чтобы перекреститься, но не смог сложить крест – кисть была отрублена, и воспоминания пальцев бессильно двигались внутри моего израненного тела. Вдруг я почувствовал боль: звериный взгляд этого чудовища пронзил меня насквозь.

  

  Кокаин. Вот бог современности.  Белый порошок, от которого стынет в горле и горячится кровь. Вот что движет этими существами - их мораль, совесть и страх. Вот, во что превратился мир: в одно большое белое заснеженное поле, где под настом кокаина умирает все, кроме звериной ненависти и злобы.

  

  «О, Господи. Дай мне силы не умереть в ненависти. Раньше я знал, что ненавижу их. Но разве можно ненавидеть Твое творение? Как хорошо я это сейчас понимаю. Нет, они, конечно, не люди. Ты их такими создал, нелюдями со звериными лицами. Но ведь это я своими, земными мерками меряю. Ты просил меня их возлюбить. Не могу, не могу. Но разве должен я теперь их ненавидеть?»

  

  Внезапно я увидел, как Иван Афанасьевич поднялся из последних сил и повернулся к своим палачам. «На колени,- раздался рык. - Не хочешь, сука? Сейчас заставим»,- и кто-то одним ловким молодецким ударом перерубил ему ноги чуть выше голеней, так, как на учениях перерубал молоденькую березку, немного наискось, с оттягом, поэтому полковник стал съезжать с собственных ног, нелепо дернувшись – и сапоги остались стоять, специально не задетые умелой рукой, вещь добротная. Хотя, пожалуй, и не было даже такого расчета, а просто – молодечество, юность, кровь, настоянная на кокаине, играет в груди, как здорово – а можешь? одним ударом? а на спор? а еще одного? а этого?

  

  Еще через несколько мгновений, когда я ушел под воду в своей нелепой попытке грести несуществующими руками, опускаясь все глубже и глубже, резкая боль пронзила грудь, и я сделал первый глоток, соленые воды смыли кровь с лица, и я, наконец, смог отчетливо видеть, что происходит вокруг – я увидел маменьку, встречающую гостей в день валентинный ровно семнадцать лет назад в нашем доме на Пречистенке, и тетушку, которая раскидывая руки и становясь похожей на квочку, пыталась поймать меня, а я убегал все дальше и дальше, пока не опустился на дно.

  

  И всех, кто так и не научился ненавидеть, утопили в Черном море. На Земле остались другие, они дали начало новой жизни. Другой жизни.

2003