Когда-то давно, увлекшись творчеством В.С. Высоцкого, я
написал о нем несколько статеечек, из которых ни одна тогда не была
опубликована. И этот факт расстраивал меня, но, к счастью, не слишком
долго, поскольку все эти изыскания мне, в конечном итоге, перестали
нравиться. И сейчас, по прошествии двадцати пяти лет, я думаю, что,
пожалуй, оно и к лучшему. Уж больно я любил и люблю его стихи.
Ну вот, например, такое.
Давайте я спою вам - включите радиолу,
Глухим и хриплым голосом из-за плохой иглы,
Пластиночкой на ребрах, в оформленье невеселом,
Какими торговали пацаны из-под полы.
Как бы поступил литературовед? Первым делом, он бы
посчитал все слоги, проставил ударения и опредил, что перед нами ярко
выраженный дактиль, анапест или амфибрахий, или что там есть еще.
Во-вторых, ... и мне уже стало невыносимо скучно. И мысль моя, последовав
за мелодией стиха, плавно потекла дальше и дальше.
Скажите, а вас трогает образ "пластиночки на ребрах"? В
продаже-то их нет уже давно. Кто их помнит? Шестидесятилетние? Наверное,
да. Сорокалетние, пожалуй, никогда не видели, а двадцатилетние - никогда и
не слышали. Ну что ж, я поясню: это граммофонная запись на использованных
рентгеновских снимках. Представили? Грудная клетка, прорезанная
хрипловатым голосом. Откуда рвется этот голос? С пластинки? Из грудной
клетки? Кому он принадлежит? Спившемуся от тоски инвалиду, забредшему в
рентгеновский кабинет, одному из тех пацанов, знавших тепло асфальтовых
котлов? Или Высоцкому? Ответьте мне на этот вопрос... Нет здесь
однозначного ответа, ибо как сказал бы литературный критик - это "символ".
И прочую муру бы он понес. И вот уже я хриплю, не в силах совладать с
собой: "Да какой это к е..не матери символ! Это же стихи. Это же
гениальные стихи."
А как подобраны слова. Нет в этих очень простых строчках
банальности. Говорят, Владимир Семенович переписывал и переписывал свои
стихи. Недаром одно исполнение может отличаться от другого.
Ну, например, о лете, - которого не будет,
Ну, например, о доме, - который догорел,
Ну, например, о брате, - которого осудят,
О мальчике, которому - расстрел!
"Ах, ну зачем же о грустном?" Что ж, иногда не плохо
напомнить и такое. А то мы уже все позабыли. Мы - родства не помнящие
Иваны. "Как это не будет лета?" Ты в недоумении? Родной, а ты в Инте
бывал? А ты дышал морозом, на котором замерзают твои сопли? А ты знаешь,
почему твой дед так любил Некрасова? Ты думаешь, потому, что Некрасов был
картежник и пьяница? Ты эстет, родной. Дед твой любил Некрасова за Сашу,
которого ты не узнал, даже когда вырос.
Веселого тебе хочется? Ты не хочешь слышать о
расстрелянных мальчиках? А я тебе могу рассказать и еще более страшные
вещи. Например, о мальчиках, которые расстреливали. Один мой знакомый в
Ленинграде, в голодные годы, в возрасте тринадцати лет расстреливал людей.
И весь их курс в военном училище тоже выходил на расстрелы. Потому, что
взрослых рядом не было. Потому, что взрослые все были на фронте. Но ведь
кто-то же должен был расстреливать? И он мне рассказывал, что однажды
видел своими серо-голубыми глазами, как из падающего на снег человека
вылетела душа и вознеслась на небо. А ты такое видел, родной?
Сидят больные легкие в грудной и тесной клетке.
Рентгеновские снимки - смерть на черно-белом фоне.
Разбалтывают пленочки о трудной пятилетке
И продлевают жизнь себе, вертясь на патефоне.
Вот так и наша больная душа. Сидит себе в тесной клетке и
не желает оттуда вылетать, пока в нее не попадут из мосинской винтовки.
А как просто сказано: "трудная пятилетка"... Указ 7-11;
колоски на полях, поломанные как ребра; судьбы, искалеченные
многопятилетней всепобеждающей поступью... Черно-белый фон. Черно-белая
жизнь. Малевич в квадрате.
"А что же ты, Ксаверий, обсуждаешь далеко не самое лучшее
стихотворение Высоцкого? Тут даже рифмы такие простенькие". Спросил? Так
вот, катись ты... в какой-нибудь литературный салон. Для эстетов. Там и
стихи свои декламируй, там и соревнуйсяь в создании рифм, достойных разве
что твоих читателей.
Ах, если бы я стал литературным критиком, я бы тоже
пришел к тебе в салон. И тоже же бы восторгался твоими новыми рифмами и
куриным полетом фантазии. И тогда бы я отличал анапест от дольника, и даже
мог процитировать кого-нибудь из современных пиитов, чье имя навсегда
вылетает из памяти после первой прочитанной строки. И ты бы поговорил со
мной о Высоцком и даже вспомнил бы какие-нибудь вопиюще пошлые строки: "О
златоустом блатаре, рыдай, Россия. Какое время на дворе, таков мессия".
Ничего ты не понял, родной. Выше он того времени, которое пережил. Твоего
времени. И моего времени.
Нет, хорошо, что я не стал литературным критиком.
2003
|