Тяжелые титюховины
В институте ее прозвали Брунгильдой. Трудно сказать,
почему имя валькирии приклеилось к ней, но сокурсницы и, особенно,
сокурсники связывали его с пышными формами, которыми Инну Титюхову
наградили Бог и бабушка. Возбужденные гены бабушки, веселой хохлушки,
передались внучке и успешно приумножились, поддерживая тот невероятный
заряд сексуальности, который просто сносил любовным вихрем каждого нового
претендента на обладание этими телесами. Дольше других, почти на целый
предвыпускной год, задержался Вадик, смешной невысокий хохотун, тоже
вобравший в себя всю неудовлетворенность своих предков-чумаков. Как те
чумаки, он кочевал от города к городу и осчастливливал одиноких красавиц,
но так и не прибился ни к какому берегу. Он очень любил перепихнуться с
Инкой где-нибудь в общежитии у приятеля, или в лаборатории на столе, или в
другом таком же неожиданном месте.
Если же им случалось оказаться вместе в кровати, где
можно было себе позволить расслабиться и заняться сексом с удобствами, не
думая о том, что кто-нибудь начнет ломиться в дверь, Вадим всем другим
предпочитал позу, в которой он лениво растягивался снизу. Он буквально
заползал под Инну, которая нависала над ним всей тяжестью своих пышных
форм, брал двумя руками ее груди, начинал их раскачивать и шлепать друг от
друга. Груди позванивали даже с некоторым благородством, напоминая
соборные колокола. "Мои титюховины",- называл их Вадим.
Институтские годы пролетели быстро. Инна устроилась на
работу в строительный трест, ее уже никто не называл Инкой, но Инной
Александровной, а за глаза - мадам Титюховой. Медленно продвигаясь по
служебной лестнице, к сорока пяти годам она дослужилась до заместителя
главного технолога.
Семейная жизнь не удалась. Сменив трех мужей,
бесчисленное количество любовников, немного поистаскавшись, но не упав
духом, Инна решила, что теперь смысл ее жизни - в работе. Да и "ебической
силы", по выражению последнего мужа, поубавилось. Теперь Инна даже стала
задерживаться на работе, корпя над очередной докладной директору.
Отчеты, отчеты, отчеты... Бумаги, бумаги , бумаги...
Толстенные тома. Она любила числа. Числа и графики манили, переплетаясь в
причудливую вязь. Иногда Инна чувствовала себя писателем, тогда она
добавляла немного жизни, снабжая сухие слова отчета яркими эпитетами.
Мертвые, всегда молчащие балки превращались в "порубленый какими-то
идиотами сосновый бор", а средняя зарплата по тресту подавалась, как
"жалкие крохи, на которые и напиться-то нельзя". Но это случалось с ней
нечасто. Обычно она понимала, что ее отчеты осядут мертвым грузом в
техническом отделе, а потом будут успешно сожжены во время очередной
чистки.
Каждое утро она проплывала по тресту долгими коридорами к
своему кабинету, не спеша, как корабль идет в док на капитальный ремонт.
Вот и сегодня она шла, погруженная в свои мысли, как вдруг,
приостановившись около комнатушки на втором этаже, услышала:
-- Маша, ты дверь-то приоткрой да припри, а то жарища
стоит.
-- А чем припереть?
-- Ну, вон титюховинами хотя бы. Они тяжелые.
Инна нервно схватилась за грудь. Но заглянув в комнату,
она увидела как оператор Маша из технического отдела снимает с полки ее,
Инны Титюховой, отчеты.
-- Так вот вы что титюховинами зовете! - вместо
"здравствуйте" сказала она.
-- Ой, Инна Александровна, мы ж это любя... мы ж понимаем.
-- Ладно, ладно... Скажи лучше, когда мне рапортичку
напишете?
-- Ой, Инна Александровна, какое у Вас платьице сегодня с
цветуечками! Никак подарил кто?
-- Подарил, подарил. Не твоего ума дело. Ты еще молодая,
не знаешь, что кобелям нужно.
-- Сучка не захочет, кобель не вскочит, - раздался из угла
немолодой голос и показалась Алевтина Андреевна, предпенсионного возраста
дама из бухгалтерии.
-- Алевтина? А ты что тут делаешь? - удивилась Инна.-
Почему не на рабочем месте?
-- Слушай, Инка,- начала Алевтина Андреевна. Инна
поморщилась, но ничего не сказала.- Слушай сюды. Я в бухгалтерии работаю,
значит про все знаю. Так вот, деньги есть, а где премия? Нет, ты как
начальник, скажи - где премия?
-- Где, где...- заволновалась Инна.
-- Вот именно. В пи..е. Значит так. Предлагаю выйти на
забастовку. Одни бабы. Чтоб премию дали.
-- А что? Идея хорошая,- неожиданно для себя поддержала ее
Инна.- Мы им отчеты пишем, а они их совсем не читают.
-- А я хочу, чтобы моего гада пропесочили на собрании,-
вдруг сказала Маша.
-- Только, девки, вот что. Сейчас ты никого забастовкой
своей не удивишь,- в Инне нервно запульсировала организаторская жилка. -
Надо сделать вот что...
На следующее утро перед центральным зданием треста
выстроилась демонстрация. Двадцать сотрудниц разного возраста,
преимущественно за сорок, стояли в рядок, повернув написанные от руки
плакаты в сторону директорского окна. Плакаты были подготовлены за одну
ночь, в спешке, и каждый нес отголоски ночных мучений его автора.
Некоторые были предельно просты, например, "Повысьте зарплату!", другие -
более эмоциональны - "Нас е..ут, а мы крепчаем!". Впереди всех стояла Инна
без плаката, со старым отчетом в руке, дирижируя многоголосым хором. Хор
скандировал: "Ди-рек-то-ра! Ди-рек-то-ра!" Директор Иван Васильевич
неохотно выглянул в окно.
Увидев начальство, Инна что-то скомандовала, женщины
быстро положили на землю плакаты, затем сняли с себя кофточки, показав
нижнее белье. Иван Васильевич прильнул к окну, как завороженный
рассматривая красный атласный лифчик секретарши Лены. Неожиданно опять по
команде Титюховой демонстрантки сорвали с себя лифчики, обнажив груди
разного калибра. Впереди всех гордо стояла Инна, поддерживая свое обвислое
достояние. Иван Васильевич в ужасе задернул шторку.
Неожиданно раздался звонок. Звонили из центра.
-- Что там у тебя, Иван? - раздался начальственный голос.
-- Да тут, э-э-э, Титюхова на демонстрацию вышла.
-- И что же она демонстрирует? - в трубке послышалась
ирония.
-- Да эти, как их, титюховины.
-- А-а! Ну вы там почитайте, почитайте. Она баба толковая,
мы вчера ее титю... отчеты то есть, на заседании рассматривали. Ну раз все
нормально, тогда пока. А то мне сказали... - он не закончил.
В трубке кликнуло. Иван Васильевич утер пот со лба.
2003
|