|
Воспоминания Яна Цвиллинга.
В 199... году довелось мне бегать от госбезопасности по
улицам Вены... История, в общем-то, банальная - сколько людей так или
иначе конфликтовали с органами в России или за границей. Но ведь далеко не
всем удавалось выйти сухим. Хотя я, пожалуй, не знаю - удалось ли мне.
Ведь всякий раз, когда я вспоминаю эту историю, она поворачивается ко мне
стороной, которую я вроде бы и не видел раньше.
Итак, Вена... Великолепие европейских столиц сравнимо
разве что с пасторальным спокойствием их провинциальных городков. Я могу
закрыть глаза, и мельчайшие детали предрождественской счастливой суеты
встают передо мной. Город, и в будни живущий в ритме XIX века, замедляет
свою жизнь до скорости тихо падающего снега. По центральным улицам
неторопливо прохаживаются Деды Морозы, а гирлянды огней украшают елки и
маленькие новогодние киоски со всяким незатейливым барахлом. Огоньки
мерцают в окнах домов и витринах кафешек, как путеводительные звездочки,
указывающие дорогу голодному прохожему, заблудившемуся в ночном городе. У
его Императорского Величества королевского кондитера Кристофа с сыновьями
нет отбою от желающих немного отдохнуть, отведать божественный штрудель и
согреться чашечкой настоящего венского кофе. Ах, этот кофе! Ну разве ж это
просто кофе? Нет, это попурри из ароматов, красок, вкусов и человеческих
судеб. Посидев за резным столиком и отогревшись, посетители с неохотой
поднимаются и снова вливаются в не останавливающийся ни на минуту
бал-маскарад, который устроила Вена. Звуки музыки доносятся отовсюду, да и
сами рождаются в душе. В каждом прохожем живет Моцарт или Гайдн.
Если попытаться озвучить происходящее, если каждое
действие снабдить аккордом или отдельной нотой, то получится грандиозная
соната. В конце ноября венцы начинают бегать по бутикам в поисках подарков
родным. Проходит пара недель. Позолоченные чашечки, хрустальные кулоны и
никому не нужные дорогие ручки "Паркер" куплены, и можно спокойно
поболтать в кафе с приятелями, попивая "Меланж" или "Марию Терезу". Легкое
безделье затягивается, томит, и уже начинает вериться, что ничего больше в
жизни не произойдет, как, о чудо! Праздник влетает в жизнь финальным
рондо. На душе становится светло и радостно... Но кончается сочельник,
проносится Рождество, и еще день... Послерождественские дни напоминают
последние звуки из оркестровой ямы, когда скрипка издает тихий жалобный
стон, не желая убираться в футляр. И все, наконец, стихает и уступает
место будням.
23 декабря мне пришлось исчезнуть.
Вечером я ушел с работы, не попрощавшись, надеясь, что
сегодня меня не хватятся. В кармане у меня лежали билеты в Нью-Йорк, и
надо было провести ночь так, чтобы не засветиться до утра. Идти в
гостиницу - смысла не было, и я решил просто погулять по городу. Что может
делать нормальный человек в Вене перед Рождеством в 8 часов вечера?
Наверное, пойдет в ресторан или на концерт. В конце концов, позвонит
знакомым и отправится к ним, прихватив пару коробок пива. Нормальный,
может быть... Меня же просто трясло... Этим утром я окончательно
разобрался в деталях переброски последних пятнадцати миллионов в Эмираты.
Точно по той же схеме в августе обрушили лондонскую биржу. Я живо
представил, как опять станет падать стоимость золота, будут лопаться
корпорации, и во всем мире начнется отстрел виновных и просто попавших под
руку. А кто все затеял? Группочка русских коммерсантов в Вене с моим
непосредственным участием. До самолета оставалось чуть более четырнадцати
часов, которые... "Кто это?",- пронеслось в мозгу. - "Чертова
близорукость! Где я?"... У меня была с собой тяжелая сумка с
ксерокопиями финансовых документов, прихваченными на всякий случай. Я ее
таскал уже около часа. Куда делись рождественские огоньки? Я ходил по
каким-то помойкам, не осознавая, что и на полкилометра не отхожу от здания
офиса. Легкий итальянский плащ не согревал. Я ускорил шаг. Было холодно,
но идти быстрее не получалось: сумка оттягивала плечо. Устал. Вот
скамейка. "Надо присесть. Господи, да в Вене в шесть вечера уже
никого на улицах нет. Вон полиция едет, - что если они остановятся и
начнут расспрашивать? Они же все работают с ГБ уже много лет. Нельзя
сидеть, надо идти. Если спросят - куда, скажу - на автобус. Вот автобусная
остановка, а вот и автобус. Да зачем он мне? У меня даже мелочи на билет
нет. А что я тогда здесь сижу?"
Я зашел в пиццерию, которую держал знакомый итальянец. У
него были мягкие повадки и странная, немного замедленная речь. Я почему-то
был уверен, что в дальней комнате у него притон, и он не в ладах с
полицией. Я поздоровался, убрал сумку в стенной шкаф, туда же повесил и
плащ. "Ну, вот теперь я не должен привлекать внимания" -
мысль-молния. Я сел за стол, стараясь держать входную дверь в поле
зрения, и заказал Кватро Формажжо и кампари с апельсиновым соком. Съев
пиццу минут за десять и допив коктейль, я понял, что делать здесь больше
нечего, и подозвал хозяина.
- Что-нибудь не так? - поинтересовался он, посмотрев на
меня.
- Да вот, завтра улетаю в Америку. - Подумалось: "Там
поменяю документы, будет легче скрыться".
- Понятно, проблемы с визой.
- Ну да, - я покивал головой.
Он принес еще одно кампари за счет заведения, и мне
ничего не оставалось, как, выпив, начать собираться. "Сколько времени?
Начало десятого. Куда деться?"
- Вы не могли бы подержать мою сумку до завтрашнего утра?
- спросил я. Хозяин пиццерии легко согласился. Он видывал, похоже, разное.
Холодно. Надо подойти к офису, посмотреть, что там
происходит. 9:30. Вон окна, на шестом этаже. Еще горят. 10:00. Еще горят.
Что такое? Все же уходят домой сразу после восьми. А, может, они
разыскивают меня с полицией? Может, они ждут, что сейчас полиция прочешет
район и приведет меня, готовенького, к покаянию? Надо отсюда уходить.
10:45. Они еще в офисе.
Я почувствовал себя маленьким беспризорником в эпоху
всеобщей индустриализации.
Полночь. Где-то пробили часы. Ну хоть бы один туалет
найти! Все закрыто. Вот какая-то стройка. Кто идет? Нет, ничего. Ну
поймают, и что теперь? Не умирать же тут от холода. Пойду в гостиницу. Уже
первый час ночи. Не дай Бог, полиция остановит. Однажды остановили, никак
не могли поверить, что я в два часа ночи с работы иду. Идти - еще минут
пятнадцать.
- Вам звонили из офиса.
- Хорошо, спасибо.
Только лег спать, тут же звонок по телефону. Если
возьму, то накроют, если не возьму, то в регистратуре скажут, что я,
наверное, сплю, и они узнают, что я здесь. Не могу больше думать, жутко
хочу спать.
24 декабря. Утром я выписался из гостиницы.
-- Куда теперь?
-- На Кипр.
Почему я сказал - на Кипр? Конечно, чтобы запутать
следы. Ведь я давно знаю, что гостиничный персонал подкуплен, работают, в
основном, югославы, и портье у них какой-то странный, да и номер мне
бронировали... Ну, уже не важно. Все забрал? Чемодан здесь, да еще сумка в
пиццерии. Надо бы позавтракать, а что, если придут искать? Позвонить
Женьке, сказать "пока"? А если он стукнет? Но ведь кто-то должен не
стучать. По крайней мере, не всегда... Не позвонил.
-- Вызовите, пожалуйста, такси. До свидания.
Заехал за сумкой.
-- Ну, прощайте, может еще встретимся.
Аэропорт.
А что, если эти придурки из американской безопасности
опять прицепятся? Они в прошлый раз мою визу в лупу рассматривали.
Паспорт-то советский. Где он? Вот билеты, рейс уже скоро. Позвонил в офис.
Меня, оказывается, искали до 12 ночи, правда, полицию не вызывали. "Через
пятнадцать минут улетаю в Америку. Пока." Расслабуха. Ну что, достанете
меня за пятнадцать минут? Слабо - с предрождественскими пробками!
Ну вот, я и в очереди на посадку. Чемодан здесь, сумка
здесь, билет здесь, паспорт - в боковом кармане.
Помните начало Героической симфонии? Два аккорда, за
которыми следует начало конца. П...ц, паспорта нет. Что-то оборвалось и
упало внутри. Герой ... хренов.
Состояние в котором я находился, было похоже на озноб,
только мне не было холодно. Сердце начало биться так, что на груди
пульсировала кожа. Что может советский человек без паспорта? Что может
такой человек в чужой стране? Мысль о самоубийстве противна, хотя и
немного щекочет нервы. В голове складываются сотни диалогов, которые не
получились и никогда уже не получатся. Куда идти? Да и против кого я тут
выступаю? Вон тот человек в сером пиджаке с русским лицом - ну что он
здесь сидит? Подойти, что ли, спросить, сколько времени. Да нет, глупо.
Давление поднялось вдвое, дышать становилось трудно, спазм сдавил грудь.
Голова работала, как после хорошего допинга: несколько очень четких
мыслей, а все остальное - в тумане. "А если он так, то я - вот так". Лицо
стало распухать от прилившей крови, очень тянуло присесть. Хотелось
открыть пункт по сдаче адреналина.
Я отошел от регистрационной стойки и открыл чемодан.
Перерыл все вещи, просмотрел зачем-то швы в одежде. Разложил свое добро
рядком, на скамейке в зале ожидания перед камерой хранения. Раскидал
нижнее белье, вывалил какие-то несвежие носки. Открыл сумку. Все выложил,
посмотрел еще раз: не завалилось ли что-нибудь под подкладку, сумка-то
советская, качество еще то, знаете ли. Сколько я уже здесь? Часа два,
наверное. Надо что-то делать. Что делать? Идти в посольство - тут-то меня
и... Надо хотя бы сдать билет, а то денег осталось - всего ничего.
-- Этот билет сдать нельзя.
Сам знаю, что нельзя, недаром покупал самый дешевый.
-- А может, можно?
-- Я же вам русским языком говорю, что нельзя.
Это она по-английски сказала или по-немецки? Не помню.
Еще фамилию мою переврали, идиоты. А... это они так букву Z
пишут. Конец. Сколько времени? 12? Или уже 2? Надо что-то делать. Кто мог
взять? В гостинице, конечно, проще всего. Где я его держал? В общем,
практически всегда с собой. Ну, практически-то практически, а на самом
деле? Когда видел последний раз? Не помню. Точно, стащили в гостинице.
Надо сдать чемодан в камеру хранения, сумку можно взять с собой, только
переложу бумаги, чтобы было не тяжело. А если они проверят чемодан? Все
найдут. Ну, вряд ли - как они узнают, где чей чемодан.
Надо ехать в город. Таксист - симпатичный дядька, чех,
работает в Вене уже десять лет. Разговорились. Ну не сказал, что я -
русский, сказал - американец. Зачем? Железное правило - лучше перебдеть,
чем недобдеть. Говорим-то по-английски. Он, что, акцент разберет? Он не
стал спорить, довез меня до центра. Куда идти?
И завертело, и завертело, и понеслось. Рождественское
рондо нарастало, от музыки лопались барабанные перепонки, тише, тише,
прошу вас. Меня же без паспорта ни в одну гостиницу не поселят, знакомых,
в общем, нет. Позвонил в Нью-Йорк. Сказал, что я не приеду.
-- Господин Василюк украл мой паспорт... Ну, не сам,
конечно, через персонал в отеле. У него там все куплено... Слушай, я же
знаю, что он отстегивает полторы штуки консулу в Москве, а здесь, вообще,
никаких проблем.
-- Может, тебе денег выслать?
-- Куда?Я же сейчас - бомж, адреса нет. Да и без бумаг
мне их никто не выдаст... Монеты кончаются.
-- Скажи свой номер, скорее, я тебе перезвоню на
автомат... Ах, у вас же это нельзя.
Отбой, кончилась мелочь. Набрал еще монеток. Вот еще
телефон, старые друзья, помню, что их сестра живет в Вене.
-- Она меня не приютит? А то за мной ГБ бегает.
-- Извини, она не сможет, у нее маленькая квартира.
Что ж, одним другом меньше.
Снял трубку. Набрал номер Валентины Петровны. Что мной
двигало? Отчаяние... Ничего больше. Она пришла, как на свидание:
подтянутая, накрашенная, двигаясь, как молодая львица. Несмотря на свои
годы, она продолжала кокетничать с мужчинами, скорее по привычке, чем
обдуманно. Даже Женька за ней увивался, даром что 10 лет разница. Она была
любовницей босса, все это знали; знали, что это было давно. Так давно, что
будто и не было вообще. Мы сели в кафе.
-- Вот, - говорю я, - меня обыграли. Теперь, без
паспорта, я никуда не денусь.
Кому я был нужен, глупый мальчишка? До чего же в нас
сильно развито тщеславие.
-- Кому ты нужен, глупый мальчишка?
-- Я посчитал баланс, не сходится на четыре
миллиона.
Пауза. И тут выскочило:
-- Так их же не было с самого начала.
Поняла, что сболтнула тайну? А я понял ли?
-- Что будешь делать?
-- Если не получу назад свой паспорт, то разошлю баланс
всем клиентам, тогда Фирме конец.
-- Поехали ко мне, заночуешь у меня.
-- Я хочу встретиться с боссом.
Встретился с боссом. Когда? В этот же день? На следующее
утро? Бетховен и Моцарт потихоньку превращались в Прокофьева, волк
наступал на уши. Нет, в этот же вечер. Помню отчетливо. О чем говорили, не
помню. То есть помню мелодию, но не помню практически ни единого слова.
"Ты бы паспорт поискал в своем грязном белье". Спасибо, лучше в
твоем.
И вдруг меня осенило. В Нью-Йорк не получилось - уеду
в Россию. Доберусь до Венгрии или Словакии, а там - уже рукой подать. В
Чопе, думаю, долларов за пятьдесят через границу пропустят и еще честь
отдадут. Как выбраться из Австрии? Дипкорпус. Попрошу довезти меня до
Братиславы, например. Кого?.. Ну уж, знакомых найду. Согласятся, ехать-то
всего час. В голове стали вырисовываться детали...
Переночевал у Валентины Петровны. Проснулся, когда
утром она тихо заглянула ко мне в комнату. Не шевелясь открыл глаза.
-- Я сегодня привезу сюда чемодан из аэропорта.
Хорошо?
-- Хорошо.
25 декабря.
Напряжение спало. План проезда в багажнике
дипломатической машины в Братиславу дал мне возможность расслабиться и
спокойно обдумать ситуацию.
Я всегда был уверен в причастности органов к делам Фирмы.
Ведь после пражской весны Госбезопасность стала укреплять свои позиции на
всех рубежах страны, да и далеко за этими рубежами. А Вена вызывала у
органов особый интерес, поскольку стала вторым местом после Рима, через
которое шла эмиграция в Израиль. Там скапливались желающие уехать в страну
предков или повернуть свой путь куда-нибудь в Америку, а также не имеющие
к еврейской диаспоре абсолютно никакого отношения. Некоторые нашли работу
и осели в Австрии, поскольку сил двигаться дальше уже не было. И ГБ
черпала новые кадры из этого нескончаемого людского потока, да и просто
под сурдинку засылала в Вену своих агентов.
В Фирме я рассчитывал методики финансовых операций, а
заодно и вел бухгалтерию. Несмотря на почти семейную обстановку, секреты
Фирмы тщательно охранялись. Имена участников скрывались за номерными
счетами, истории мафиозных конференций в Сан-Франциско и Праге обрастали
несуществующими деталями и превращались в рассказываемые в курилке
легенды, когда сильных мира сего называли по именам-отчествам с тонким
налетом презрения, как людей, цена услуг которых была хорошо известна.
"Они, конечно, постараются меня не выпустить. Ну вот уж теперь - фиг!"-
мысленно улыбнулся я.
В этот день я не делал ничего, просто бродил по городу.
Посидел у одного из моих любимых мест - около Фотиф Кирхе. Вид у меня,
похоже, был весьма невеселый. Рядом остановился обшарпанный фургон со
свежей надписью "Армия Спасения" на борту - предложили бесплатного супа. Я
из гордости отказался.
Встретился с приятелем, приехавшим на несколько дней
из Москвы:
-- Ты знаешь, Отари приехал, обещал босса убить.
Отари, человек хорошо известный тогда в кругах и новых
русских, и ГБистов, был человек южный и горячий. Босс был должен ему
мелкую сумму, тысяч тридцать долларов, и не вернул. "Тагда и ти в Рассию
нэ вазвращайся". И босс не возвращался.
Я позвонил Валентине Петровне. Мальчишка! С кем я
играл? Отдавал ли я себе отчет в том, что я делаю? Нет, разум мой покинул
меня уже давно. Его место заняло тщеславие. Не называя имени, сказал:
-- Господин, из-за которого босс не может приехать в
Россию, сейчас в Вене.
Но прошла ночь, она уже оправилась, благо закалка была
- не чета моей, голос не дрогнул:
-- До вечера.
Вечером я забрал чемодан из аэропорта. Стемнело, я
взял такси и доехал до дома Валентины Петровны. Позвонил. Было 9 часов.
Никто не открыл дверь.
Рождественские мелодии сменились "Реквиемом".
Воспоминания Ивана Фомина
Я приехал в Вену под Рождество. Мы с женой любили
встречать праздники подальше от Москвы: Вена, Париж или Лондон -
несущественно, главное, вырваться из грязи и суеты. Поселились мы, как
обычно, на Мария Хилфер Штрассе, около Гюртеля, где днем по магазинам
бродят толпы туристов, а вечером накрашенные до сапожного блеска
проститутки стоимостью в тысячу шиллингов пытаются окончательно опустошить
их уже изрядно похудевшие бумажники. Гостиницу на этот раз пришлось
оплачивать самому, босс поскупился. Он считал, что если он платит мне
деньги за сведение баланса к разумным цифрам и покупает билет на самолет,
то этого достаточно - все остальные расходы лежат на мне.
Как же называлась та гостиница? Астория? Астрон? Я
останавливался в ней раз пять, но с той поры прошло много лет, и в памяти
осталось только лицо швейцара, бессменного и, похоже, бессмертного стража,
каждое утро встречающего меня в холле: “Guten Morgen, Herr Fomin”. Я дымил
трубкой Петерсон, и служащие гостиницы издалека унюхивали мое приближение.
Моя компания в Москве впервые стала приносить заметный
доход. Получение сертификата от Эрнста и Янга, известных не только
промышленным шпионажем, но и заметным положением в финансовом мире,
привлекло новых клиентов. Многие из них обосновались в Вене.
Местоположение в центре Европы, близость к финансовым
центрам и прозрачность границ привлекали нарождавшееся поколение новых
русских, которые стали оседать тут с начала 90-х годов. В Вене любили
отдыхать, делать дела, а зачастую, сюда просто приезжали пообедать.
Гениальная прозорливость босса, доктора физико-математических наук,
предвидевшего крах СССР еще в конце семидесятых, вылилась в создание
Фирмы, цель которой была сделать деньги на стыке двух систем, где
диссипация максимальна. Компаньон босса, господин Василюк, был тоже очень
не прост. Папа-Василюк начал разворовывать Австрию сразу же после войны,
когда появилась возможность открыть советское консульство и посадить в нем
несколько преданных чекистов. А сын открыл в Вене буферную фирму, которая
занималась прокачкой денег с востока на запад.
Первый день в Вене я провел, разбирая бумаги. Босс
жаловался на Яна, выкинувшего, как он сказал, фортель. Он говорил, что в
последнее время за Яном стали замечать серьезные психические отклонения,
казалось, что он проникся какими-то тщеславными мечтаниями. "А у нас,
знаешь ли, незаменимых нет. Он, что, решил, что он здесь хозяин? Как такое
может быть? Такого быть не может!" Босс явно нервничал и что-то
недоговаривал. Я сказал боссу, что видел Отари в аэропорту. Он покривился,
прокричал, что Отари его больше не интересует, но через пару минут покинул
комнатушку, в которой я работал, пошел к себе в кабинет и стал кому-то
звонить по телефону. Еще через полчаса он вышел и сказал, что срочно
улетает в Нью-Йорк, там ему надо сменить брокера, потому что нынешний
оказался жуликом и болваном. "Я лучше него могу просчитать time value, а
этот дурак даже слова такого не знает".
В глубине души я был доволен. Провести еще несколько дней
с боссом мне не улыбалось. Настроение было праздничное, и хотелось просто
погулять по Вене. Было немного неспокойно за Яна: все-таки
одиннадцатичасовой рабочий день с одним выходным кого угодно сведут с ума.
Опыт, впрочем, подсказывал мне не торопиться с выводами.
В Рождественское утро я проснулся под гимн Советского
Союза. "Что за черт", -подумалось спросонья.- "Я ведь вроде ложился спать
в Австрии". Сквозь дрему стал проявляться вчерашний день: приехал, походил
с Леной по магазинам на Мария Хильфер Штрассе, затем выслушал в офисе
нелепую историю про Яна, а вечером отправился в "Максим", где основательно
приложился к кампари с апельсиновым соком, вернулся в гостиницу и заснул.
Я огляделся по сторонам, вроде - гостиничный номер, в ванной что-то
напевает жена, а будильник - вот оно! - извергает звуки гимна. Мелодия
такая веселенькая, блин! Будильник подарила жена на сорокалетие, сказала:
"Теперь ты уже точно не проспишь".
-- Лена, у нас сока не осталось?
-- С кампари? - съехидничала жена. - Посмотри в
холодильнике.
Апельсиновый сок подействовал слабо. "Эх, сейчас бы
лимонного сока с медом", - неуклюже шевелились в голове мысли. Этой смесью
я лечил себя от похмелья с ранней юности. Я поднялся с кровати, принял
душ, оделся и внимательно осмотрел себя в зеркало. Ничего необычного не
заметил, хотя и немного не понравились беспокойные черточки около рта.
Затем закурил трубку и, попыхивая, спустился в ресторан, где полусонные
гости австрийской столицы уже вяло накладывали себе в тарелки явства
шведского стола. Слышалась приглушенная мелодия "Сиртаки", почему-то
полюбившаяся владельцу гостиницы. Хотя, чего ж тут удивительного? За
последние полстолетия в Вене поселились сотни тысяч людей из разных
уголков мира. Однажды я познакомился даже с узбеком, державшим магазинчик
верхней одежды неподалеку, на Гюртеле. Узбек уехал из Ташкента в
семидесятых, осел в Австрии, и втюхивал шмотки сомнительного качества
неразборчивым туристам.
Я положил на тарелку какой-то еды, не разбирая, налил
сока и, пытаясь ничего не расплескать и не рассыпать, прошел к столу.
Немного мутило, но в целом, было хорошо и даже радостно, наступающее
Рождество стало физически ощутимым, словно ласковая женская рука провела
по груди. Я присел за стол и тут увидел Яна.
Ян торопливо пробирался через зал, направляясь ко мне. По
дороге он прихватил кофе и какую-то булочку. Он выглядел ужасно.
Исхудавшее лицо по-вороньему проступало сквозь двухдневную небритость.
-- Привет! А мне в регистратуре сказали, что ты пошел
завтракать. Он тебя определяет по запаху. У тебя одного такой табак в
Вене.
-- Ну, привет. Как дела?
-- Вань, у меня неприятности. У меня Василюк украл
паспорт.
-- То есть?
-- Ну, понимаешь, был все время в кармане пиджака.
-- Ты его кому показывал?
-- Да, ты знаешь в этот день Валентина подшутила над
Женькой, но паспорт потом отдала. Ну, понимаешь, вытащила у него паспорт,
но потом отдала.
-- А при чем тут Василюк?
-- Хорошо, скажи, ты помнишь, по какой линии он попал в
Фирму?
-- Ну...
-- Ну вот, я почти стопроцентно уверен, что он из ГБ.
-- Похоже...
-- Вот. А я знаю доподлинно всю бухгалтерию. И документы у
меня есть. Они же не хотят меня отпускать.
Он постоянно повышал голос, пытаясь убедить меня как
минимум в тотальном проникновении КГБ в ряды работников местных гостиниц и
полиции. А в том, что Фирма на сто процентов состояла из работников тех
или иных органов, у него не было ни малейшего сомнения. У меня, впрочем,
тоже. Но за всей его безумной историей отчетливо проступала какая-то
система. Поначалу у меня возникло сомнение в его искренности, мне
показалось, что он меня дурит, подбирая факты под какую-то еще неведомую
мне канву. Но тут же возник вопрос: "А на ча?" И я решил, что не на ча,
что он ничего не придумывает, что так оно и было, то есть, ему кажется,
что так оно и было.
-- Да, я не сказал тебе самого главного - в активах не
хватает четырех миллионов.
Молчание. Дым из трубки закружил над столом, я старался
сохранить спокойствие.
-- Да, у меня тоже были подозрения. Вот теперь мне все
понятно. Я вчера говорил с боссом. Отари приехал в Вену, ищет его. Знаешь
историю? Ладно, я поговорю с Леной, что-нибудь придумаем. Ты где
остановился?
-- У Валентины. Приютила. Сегодня заберу чемодан из
аэропорта, поеду опять к ней. Знаешь, куда я пойду без паспорта?
-- Ну хорошо, пока.
-- Пока.
Вечером мы с Леной пошли в ресторан. Столик пришлось
заказывать за месяц, еще из Москвы, по телефону: желающих провести
рождественский вечер в "Трех Гусарах" было немало. Мы заказали бутылку
Шато Лафон-Роше под кордон блю, на закуску - эскарго, запеченые в тесте и
салат из ламинарии с майонезом, чесноком и креветками. Оркестрик играл
"Маленькую ночную серенаду" Моцарта, официанты суетились, но при этом были
строги, как на параде. Я пересказал Лене мой разговор с Яном.
-- Ну и что ты думаешь?
-- Я думаю, что нет дыма без огня. Ну вспомни Василюка.
Вот, он косит под гомика, да? А его Боренька, между прочим, трахает
Наташку.
-- Ванечка, ну ведь так бывает. Это называется
бисексуальность.
-- Ну да, я не об этом. Василюк, конечно, ведет двойную
игру, знаешь - нет простых людей в Фирме. А гомик - выгодное прикрытие,
все знают, что органы гомиков не любят. Вот тебе и логика - раз гомик,
значит - не ГБист. А спит он с Боренькой или нет - я им свечку не держал.
-- А Яник?
-- Что Яник?
-- Ну он-то что будет делать? Слушай, у меня идея. Мой
отец. У него же диппаспорт. Положим Янку к нему в багажник, перевезет он
его в Братиславу - а там легче.
-- Рехнулась, мать? Он что - будет себя подставлять?
-- Пойми, если Ян прав, то его действительно здесь
достанут.
Шато Лафон-Роше сыграло решающую роль в ходе моих мыслей.
"Все-таки, французские вина нельзя сравнить ни с какими другими", -
немного высокопарно подумал я. Оркестрик продолжал играть Моцарта,
официанты вытянулись по струнке. Я расплатился, небрежным движением
положил еще три сотенных в карман старшего, набил трубку, и мы отправились
на рождественскую прогулку по ночной Вене.
Поздно вечером забежал Женька. Глуповато ухмыляясь, он
оставил у меня сумку для Яна. Похоже, вся история его очень забавляла.
Сумка была большая, тяжелая, черной кожи, какие продавали на Лужниковском
рынке в начале перестройки.
-- Это что? - с удивлением спросил я.
-- Валентина передала. Отдай этому... чудаку.
Я еще больше удивился. Ведь, по словам Яна, он должен был
сегодня отправиться ночевать к Валентине. Тем не менее я взял сумку,
поставил ее в угол и решил - завтра разберемся. Так оно и вышло: на
следующий день все разъяснилось.
Меня снова разбудил гимн. Я про себя обматерил жену за
эти приколы с будильником, но нехотя встал, вспоминая старое изречение:
"Если после сорока проснулся и ничего не болит - значит, умер".
За завтраком опять появился Ян. Оказывается, Валентина не
пустила его больше к себе, и он поехал ночевать на вокзал, а уже под утро
пристроился в гостиницу неподалеку от нашей.
-- Ты представляешь, я до двенадцати ночи звонил ей в
дверь... Кажется, никого не было дома.
-- А как ты устроился?
-- А вот, старый паспорт нашел. Он хоть и простроченный,
но им все равно. Прописали.
-- Слушай, вот тебе Женька сумку принес.
-- Говнюк.
-- Послушай, есть идея. - И я рассказал ему, что придумала
Лена.
Мысль о тайном проезде через границу ему понравилась. Он
засуетился, стал перебивать сам себя, и я вдруг резко ощутил, что все
очень просто. Настенные часы кликнули, и стрелки сошлись вместе.
-- Я уже в консульство сходил, там этот старпер,
генеральный консул, затребовал штуку шиллингов за восстановление паспорта.
-- Янка, пойди отоспись.
-- Да нет, ты не понимаешь, они тоже куплены.
-- Слушай, ты же ночь не спал, посмотри на себя в зеркало.
Может, тебя никто и не ищет. Яник, все образуется.
-- Ну, хорошо,- он оценивающе посмотрел на меня. Мне стало
неуютно.
Мы расстались. Чуть позже он обнаружил паспорт в сумке,
которую ему передал Женька.
Послесловие. Написано Яном Цвиллингом.
Через пару лет, отъевшийся и отоспавшийся, я несколько
раз пытался вспомнить, как же я нашел этот паспорт. И не мог. Последнее
движение, которым я доставал свои красные корочки, ускользало от меня. Но
мысль эта время от времени вспыхивала в моем сознании, как огоньки на
праздничной карусели. И вот однажды, приехав в Вену по делам уже своей
фирмы, я остановился в Астроне. Я без раздумий забронировал эту совсем не
дешевую гостиницу: дела шли неплохо, появилось много новых клиентов, в том
числе, и в Австрии. Вернувшись вечером из ресторана, я долго смотрел из
окна на Гюртель, вспоминая тот неспокойный декабрь. И вдруг я вспомнил! Я
отчетливо увидел, как вытащил паспорт из потайного кармана чемодана. Не из
сумки, которую мне передал Женька, а из чемодана, который я возил в
аэропорт и с которым я колесил по ночной Вене. Я ошалел, у меня опять
застучало сердце, как когда-то тогда, два года назад... Я пошел в ванную,
держась за шершавые стены, окатил лицо холодной водой, и, подняв голову,
посмотрел в зеркало. На меня глядел Ваня Фомин. Почти не постаревший. Я
закрыл глаза рукой, словно защищаясь, затем слегка разжал пальцы. Ваня, не
отрываясь, смотрел на меня. "Не может быть!",- крикнул я и ударил в
зеркало кулаком. С пораненной руки закапала кровь. Я выскочил из номера.
Где-то далеко-далеко, на первом этаже, в фойе звучал "Реквием", Lux
aeterna.
-- Was ist los, Herr Fomin? - спросил меня портье.
2000 - 2003
|