Я помню, кто первый произнес это слово. Вовка Минкин.

Мы стояли недалеко от тети Аниного буфета под памятником великому борцу с природой. У каждого было по паре чашек крепкого черного кофе, которые мы расставили Принцевыми островами на мраморном парапете. Вовка, обжигаясь и немного дергаясь - он всегда дергался - допил свой кофе и, пытаясь попасть бычком в урну, еще стоявшую рядом с когда-то заслуженным ординарным профессором, промолвил:

-- Ну что? Завтра под "репой" в девять?

-- Какой такой репой? - жуя слова, спросил Слон.

Минкин уже несся по лестнице. Чуть притормозив, он показал куда-то вверх. Я подняла глаза и увидела: яблоко - не яблоко, помидор - не помидор, в общем, что-то бесформенно-круглое прямо у себя над головой. Я предчувствую, как сейчас налетят на меня педанты. "Так бесформенное или круглое? Вы уж уточните пожалуйста, Ян-н-ночка." Уточняю специально для них: бесформенное... и круглое. Все, больше не буду отвлекаться.

-- Репа, ха! - выдохнул Слон всеми своими ста двадцатью килограммами. - Пошли лучше водки примем.

Его никто не поддержал. Завтра начиналась сессия, и по правилам напиваться надо было после экзамена. Или, в крайнем случае, во время.

Итак, мы стали собираться под "репой", а затем и "на репе". Через год "репа" плавно переместилась напротив, к Дмитрию Ивановичу, изобретателю сорокоградусной водки. Втайне многие из нас хотели прославиться, как он, написав докторскую диссертацию о любимом напитке. Вы, кстати, знаете, что он вначале назвал ее не "о соединении", а "о разбавлении"? Этакое единство и борьба противоположностей. Закон, очень широко применяемый в середине семидесятых. Примерно в это же время родилось слово "стеб", хотя журналисты испоганили его только в девяностых.

Ах, я, кажется, где-то забыла кавычки поставить.

Компания подобралась веселая. На "репе" собирались, в основном, студенты геофака, химфака и мехмата, но заходили и другие, правда реже - всего человек пятнадцать.

Вовка Минкин... Есть три степени известности. Можно сказать: вон идет тот самый Минкин, о котором я тебе говорила, а можно: вон идет тот самый Минкин. Вовка достиг высшей степени. Я слышала не раз, как первокурсницы громко шептали: "Смотри, вон Минкин идет."

Самые бездельные появлялись на "репе" уже в девять утра, а часто и раньше. Покупали кофе или пиво, смотря по настроению, и тихонько отходили ото сна под пятую сигарету. К обеду народ подтягивался. Малыш иногда приносил гитару и стены Alma Mater содрогались от его мощного "Ra, Ra, Rasputin... Hey hey hey hey...". Кофе пили ведрами. Читали вслух стихи, свои и чужие. Никифор считал себя поэтом и декламировал, залезая на стул и чем-то напоминая ожившую статую Ленина. Он уже начинал лысеть. Помню, как он долго доставал всех рифмой "натурщица - настурция". Каждый мнил себя интеллектуалом, кое-кто, действительно, являлся таковым... Шпанистый Лелик, изысканный Альберт... почему-то почти не помню девчонок. Помню одну, и то по смешной случайности. У нее было прозвище "Клювик", приклеившееся к ней из-за длинного носа с небольшой горбинкой. Сэм, который не скрывал своих любовных похождений, как-то сказал: "Она так хорошо берет в клювик".

А, вообще-то, о сексе говорили практически в открытую, не стесняясь друг друга. Да и кого стесняться, когда порой в маленькой комнатке башни общежития оставались ночевать три-четыре пары? А там не было большого выбора. "Ну что, ребята, сегодня отгораживаться будем?" Отгораживаться - значило занавесить отстоящие друг от друга на полметра койки какой-нибудь тряпкой.

Да чем еще можно заниматься, когда тебе девятнадцать лет? Римановыми пространствами? Анализом гипсографических кривых? Да ты болен, дружок, пойди прими озверин. Ах, как мы ебались! Отдавая себя без остатка, рыча и крича, под музыку Вивальди и Бетховена. Крики радости заполняли башню каждую ночь. Я знаю, кому-то может не понравиться, как я выражаюсь. Но я ведь просто называю вещи своими именами. Это же мои воспоминания, в конце концов. Другие, может быть, занимались любовью, трахались, перепихивались, имели секс... не имели секса... Но то другие. Они об этом так и напишут в своих воспоминаниях. Мне их не жаль.

Гриша, друг мой, мне так было с тобой хорошо...

На "репе" культивировалась свобода мысли. Вольный полет фантазии при неплохом образовании заносил нас порой в колючие джунгли несогласия. Мне кажется, это не было нигилизмом, скорее - диссидентством. Но как при этом все было непохоже на старших, заставших двадцатый съезд. У тех был надрыв и боль. Я помню перекошенное лицо Алика Мирзояна. Однажды увидев его, я испугалась и решила, что не буду с ним больше встречаться. Не получилось. Конечно, мы тоже стали диссидентами. Потом, когда подросли. Тогда же была игра, ведь нам было девятнадцать. Придя утром с похмельной головой, мы могли обсужать "Адама и Еву" и, не таясь, достать отксерокопированный и любовно переплетенный в синий коленкор томик пьес прямо в буфете. И тетя Аня, вынося нам целый поднос кефира, с нежностью говорила: "Вот мои мальчики пришли". Я, кстати, только сейчас осознала, что даже она не замечала девочек. И что-то мне стало обидно.

Семидесятые кончились. Под шумок Олимпиады на каждом входе в главное здание наставили милиционеров. В буфете перестали продавать "Жигулевское", что мы немедленно сочли отвратительным попранием наших прав. Разговоры временами стали скатываться в ре-минор, хотя, конечно, "А я, крестом раскинув руки, Как оступившийся минер" пришло намного позднее. Почему? Да потому что "поют девчонки о разлуке", потому что нам было только двадцать. И вот произошло ужасное - убрали урну из-под памятника Менделееву. Как-то тем летом я пришла на "репу", достала БТ, зажгла спичку, прикурила. Ко мне немедленно подошел милиционер.

-- Здесь курить нельзя. Вон знак.

-- А я не под знаком курю,- я сделала заученное "в угол, на нос, на предмет".

-- Нельзя. - Молоденький мент был неумолим.

Я обиделась и ушла.

Несколько лет после университета прошли незаметно. Странная суетная жизнь оторвала меня от моих друзей, закрутилась паранойным калейдоскопом. Я почти ни с кем не виделась, только радовалась, находя знакомые имена на страницах научных журналов; кое-кто уже публиковался за рубежом. С временем многие имена стали появляться только в иностранной печати. Другие - замелькали на первой полосе газет, а кто-то ушел навсегда с последней.

Но которые на первой, те чаще? Нет. Пожалуй, нет.

Через десять лет, когда я собралась уезжать, я зашла на свою бывшую работу в Черноголовке и случайно встретила Вовку. Он затащил меня к себе в лабораторию, он был пьян, стал меня обнимать, достал из шкафа сумку, полную баночного пива. Мы с ним немного посидели, хотя я все порывалась уйти.

-- Ну куда ты поедешь? Посмотри, здесь все только начинается,- говорил он.

-- Вовка, я боюсь.

-- Чего боишься? Ха. Смотри, я недавно заработал двадцать пять штук, ко мне вчера братки из Спорткомитета приходили, хотели развести, так я им вот показал.- Он сложил нетвердую дулю.

-- Вовка, ну ты же знаешь, хозяин-то из тебя все достанет.

-- К.? - Он назвал имя.- Да я его в рот ...

-- Вов, я пойду, ты пьяный уже.

Я посмотрела на него и вздрогнула. На меня глядел уставший, больной, отчаявшийся старый человек. И тут я отчетливо поняла, что решила правильно, что ни о каком выборе речи не идет, что дорога - только одна, и я осилю ее.

Незадолго перед отъездом я зашла на второй этаж. Там стояло несколько ребят, оживленно беседующих о Ричарде Бахе. Знакомая сумасшедшинка светилась в их глазах. Кто-то сказал слово "репа", или мне послышалось? Я купила кофе, встала около Тимирязева, с ненавистью посмотрела на знак "Не курить". Закурила.

... Пару лет назад я получила письмо от своей однокурсницы, которая приглашала меня на двадцатилетие выпуска. Я уже жила в Канаде, сделав свой выбор, и полететь в Москву даже ради этой встречи было мне не по средствам. Через пару месяцев я посмотрела юбилейные фотографии в интернете. Oh, my Goodness! Ребята, как Вы постарели! Мальчики, я гляжу на Вас и не верю своим глазам. Альбертик, что это у тебя на голове? Лысина? Ну скажи мне, что ты придуряешься. Ну скажи... А вот и список курса. Ах, как хорошо, что многие опять неподалеку. Но не все... Я долго сидела за экраном, пролистывая выпуски разных лет и факультетов. А где же Вовка? Слон? А где Гриша...

Мальчики, мальчики, где же вы?