Собачья Любовь

   3. Причины страдания: заблуждение, самовлюбленность, пристрастие, ненависть и желание жизни.
   4. Заблуждение служит источником всех остальных причин.
   5. Заблуждение – это принятие преходящего за вечное, порочного – за чистое, злого – за доброе и поверхностного – за сущее.
   6. Самовлюбленность – это отождествление мира с представлением о нем.
   7. Пристрастие вызывается желанием продлить наслаждение.
   8. Ненависть является реакцией на прошлые страдания.
   9. Желание жизни даже мудрого делает уязвимым.


   Махариши Патанжали. Йога-сутра. Садханапада.

Первый раз он увидел ее, пересекающую огромный холл научно-исследовательского института под названием п/я N 12-657. Она быстро шла, спеша к проходной, с большой кожаной сумкой через плечо, в длинной клетчатой юбке и коричневой шубке. Голова ее была повязана красивым красным платком, заменявшим шапку. И этот платок так отличал ее от всех знакомых и родственников, которые чопорно носили норку и каракуль, что сердце защемило от странного ощущения свежести. "Ну и фря!"- подумал он.

Через месяц ее перевели к нему в лабораторию. Они познакомились и в первый обеденный перерыв отправились гулять. Она шла рядом, чуть подпрыгивая, и ее миниатюрность льстила ему и вызывала приятное ноющее чувство. Она была моложе его на несколько лет, она была непосредственна и наивна. Она слушала его "рассуждения на тему", и честно восторгалась ими.

Ему стало нравиться проводить с ней время. Ее искренняя преданность радовала и немного щекотала нервы. Он чувствовал себя мэтром. Она была привлекательно молода. Молодость и наивность - вот то, что движет этим миром. Она любила ходить в широких джинсах, строить глазки мальчикам и даже, выпив, виснуть им на шее. За глаза ее называли "козой в шароварах". Ее все любили, и она отвечала взаимностью.

Прошло еще немного. Он совершенно не помнил, сколько - лишь в какой-то момент поймал себя на том, что ревнует ее. А она этого не замечала, продолжала обниматься с мальчишками из соседнего отдела и рассказывать истории про свои любовные похождения.

Он начал оказывать ей знаки внимания. Сначала мелкие, потом дорогие, потом - более заметные. Он стал дарить ей цветы, огромные розы, темнопурпурного цвета. Ему казалось, что если розы нравятся ему, то они должны нравиться всем. Он был эгоистом. Все мужчины - эгоисты, но он был особенным, он был гениальным, и он был капризным в своей гениальности. Ему все давалось легко, и он знал, что это - неинтересно. К моменту встречи с ней он изнывал от скуки и знания. Ему хотелось взбудоражить свою кровь и жизнь. Игра словами уже не забавляла его. Он знал все про слова, ему хотелось чувств.

Она приходила на работу невыспавшейся, с синяками под глазами, она ездила из пригорода и часто возвращалась домой после полуночи. Он придумал себе историю про ее жизнь, ему хотелось ей помочь и тем самым стать кем-то необыкновенным, ему хотелось искренних чувств и любви. Повседневность семьи уже не устраивала его. Его манила неизведанность, и желание эту неизведанность преодолеть и подчинить, ему хотелось власти.

Постепенно они стали проводить время вместе. Он ласкал ее, целовал ей руки, плечи, он писал ей стихи, продолжал дарить великолепные розы, стал провожать ее - сначала до автобуса, потом до ее городка. Она стала его наркотиком, ее запах преследовал его всюду, и даже запах собственного пота изменился, напоминая о ней. Утром он бежал на работу с единственным желанием - опять увидеть ее. Семья, дети, мать, работа, деньги, друзья, престиж, увлечения - все перестало его интересовать. Ему надо было проводить с ней все время, иначе жизнь останавливалась.

А она сопротивлялась. Когда он ласкал ее, она не шевелилась, молча сидя на стуле, она противилась тому, что он ее провожал; хотя охотно, правда, всякий раз с удивлением, принимала в подарок розы. И это возбуждало его и будоражило его чувство. Неудовлетворенное желание ласки приводило его в бешенство, он называл ее Венерой Милосской, безрукой красавицей. В истерике он орал на нее: "Ну приласкай же меня, ну хоть пальцем коснись". Она не сопротивлялась его ласкам, но сама не делала ни одного движения. Он перестал спать и стал забывать дни недели. Он стал сходить с ума.

Это продолжалось вечность. Наконец, она не выдержала и погладила его по шее. Это произошло очень неумело, как будто у нее не было раньше мужчин, и вызвало у него взрыв эмоций. Он заплакал, зарыдал, чего не случалось с ним с далеких детских лет. Когда он плакал последний раз? Десять? Пятнадцать? Двадцать лет назад? Вдруг ему показалось, что теперь она принадлежит ему, что все позади, сопротивление преодолено. "Поцелуй меня немедленно!" - закричал он. Она отшатнулась.

За много лет совместной жизни, потом, всякий раз, когда она замыкалась и уходила в себя, не желая подчиняться его капризам, и потом, когда она окончательно ушла от него, предпочтя иллюзию свободы необходимости ежедневной игры, и, наконец, когда он залпом выпил стакан с водой, запивая пятикратную дозу наркотика, он вспоминал этот первый миг ее неподчинения и своей безумной настойчивости. Голос разума говорил ему: "Отступи, отойди, ты получишь больше", но слепое желание не давало силы образумиться и сделать паузу.

Как-то его приятель уехал в командировку. Перед этим он попросил у него ключи от квартиры, преодолев некоторую неуклюжесть. Приятель не сказал ничего, ключи дал и ощущение неловкости пропало. Они приехали туда вечером, выпили, посмотрели порнографический мультфильм, лежа в постели, уже раздевшись. Он смотрел на ее тело, молодое и красивое, с линиями, которые восторгали его. Ему хотелось обладать этим телом, ласкать его вечно, проводя пальцами по тонкому соединению спины и ягодиц, по внутренней части бедра, по нежному, фантастически красивому лону. Он смотрел на нее в некотором восторге, а она целовала его. В этот день она вставила себе спиральку, понимая необходимость дальнейших встреч, низ живота болел, и сексом заниматься ей не хотелось. "Подожди",- сказала она. Она изогнула свой тонкий стан, склонилась над ним и нежно, словно повторяя Парачхеда Кеира, стала касаться его кончиком языка.

После они лежали в постели, он посмотрел на часы и сказал: "Мне пора домой". В ее лице что-то изменилось, голос сорвался и она ответила: "Ну, конечно". Он почувствовал себя предателем.

Потом они встречались еще и еще. Но успокоения не приходило. Недолгие встречи давали недолгую разрядку, но не давали облегчения. Состояние тревоги и звериной тоски не покидало его. Он стал задерживаться по вечерам, провожая ее. Однажды он заблудился в ее городке, - ночью, зимой, и шел к станции через сугробы, не разбирая дороги. Он стал меньше думать о работе, а вскоре перестал думать обо всем, кроме нее.

Она не хотела быть любовницей, она устраивала ему скандалы по пустякам, тем самым более разжигая его. Она кричала, что им надо разойтись, что она не хочет его больше видеть, он тряс ее за плечи с бешеным ожесточением, пытаясь остановить поток обидных слов. Она не умела подчиняться и говорить ласковые глупости. Она не хотела выглядеть слабой, она боялась, что жизнь повернется к ней своей шершавой стороной. А он хотел подчинения и ласки, сопротивление лишь возбуждало его. И это возбуждение не проходило и когда он приходил в себе домой или в гости.

Она была еще очень молода. Чем она могла порадовать любимого? Ей очень хотелось быть нужной и полезной, ей хотелось, чтобы ее хвалили и никогда не ругали. Ей нравилось заниматься любовью, и она знала, что ему это тоже доставляет удовольствие. И в своем желании сделать ему приятное она не видела границы; когда ей хотелось интимной близости, он иногда не успевал закрыть дверь к себе в кабинет. Это немного смущало его, но со временем он стал к этому привыкать. Ее нетерпение и безудержность не знали меры.

На Новый Год он напился. Компания была хорошей, друзья любили его, он расслабился и перестал себя контролировать. Помнил он только одно, как в темной кухне, заливаясь пьяными слезами, он кричал ее имя во вселенскую пустоту. Рядом с ним никого не было, пустота была бесконечна.

Семь дней он страдал. Через семь дней, на Рождество, он сел на автобус и приехал в ее городок. Он дошел до калитки ее дома с твердым намерением остаться - бросить все и остаться с ней. Он знал, что она живет с полусумасшедшим отцом, но это не смущало его, так же как не смущали собственные дети и заботливая жена. Амок - вот то ощущение, которое поглотило его.

В этот день я увидел его первый раз. Он подошел к нашей калитке, проваливаясь в снег, на нем была отвратительная волчья шапка, он выглядел потерянным. Я подбежал к нему и радостно залаял. Он чего-то испугался, постоял немного и пошел от дома, в темноту. Тогда я не еще не знал, что это был он. Я знал, что в нашей жизни что-то поменялось, что у моей хозяйки появилась улыбка на лице, а ее обычная задумчивость стала слегка странной. Я видел розы, аккуратно приносимые по вечерам. Когда розы увядали, они их прикалывала на стену, а в доме неизбежно появлялись новые. Хозяйка вычесывала мне спину и говорила ласковые слова. Ее голос изменился.

И вот наступил день, когда он не вернулся домой ночевать. Они сидели у приятелей, ужинали на кухне маленькой однокомнатной квартирки, затем друзья предложили ей остаться. И в самом деле, ехать за город было далеко, да и незачем. "Ты хочешь, я останусь с тобой?"- спросил он. В ее глазах засветилось что-то, чего он не видел раньше. "Хочу",- сказала она. Он позвонил домой, жена говорила с ним изумленным голосом, но ему уже было все равно. Он хотел ее, только ее, желание переполняло его, положив трубку, он испытал облегчение. К облегчению примешивалось какое-то странное чувство неудовлетворенности, как будто все было достигнуто и дальше было нечего делать. Но ночь покрыла эти сомнения покровом любви.

Прошло время, он ушел из дома, легко, не взяв даже всех своих вещей, не жалея почти ни о чем, просто оставил записку и ушел. В своем сознании он построил стену между собой и бывшим домом, который он, впрочем, домом до конца никогда не ощущал. Еще через две недели от переехал к ней.

Это произошло не легко. Они праздновали день рождения одного из приятелей, засиделись до поздней ночи, и вот надо было расходиться. И тогда он сказал, что пойдет к ней. Он настаивал, она сопротивлялась, и это еще больше подпитывало его настойчивость. Наконец, она сдалась. Они пришли к ней домой, прошли мимо полуслепого отца, и заперли дверь в комнату на ключ. Она в испуге прижалась к нему. Она ненадолго показала свою слабость.

Хозяйка моя была слабой девушкой. Она построила себе мир, в котором были только она и я. Это был абсолютный мир, это был собачий рай. Все остальное ее совершенно не интересовало. Время от времени она выглядывала из этого мира, и все, что она видела, ее не устраивало: бедность, грязь, обман, алкоголик-отец, барыга-любовник. И ей становилось страшно. Она пыталась отгородиться от реальности; продолжая вокруг себя свой мир, она уставила комнату засохшими цветами, которые пахли осенью и тоской. Я спал под ее дверью, дальше она не допускала даже меня: комната была ее укрытием, местом, где она чувствовала себя в безопасности, ее конурой.

Он пришел в эту комнату и стал перестраивать ее, он стал заменять краски поздней осени на чувства любви, ненависти и сострадания. Мир стал меняться, мы стали гулять в ближайшем лесу вдвоем и втроем. Он вымыл и вычистил меня и стал пускать меня к себе. Однажды приятель ее отца пнул меня сапогом, отшиб мне все внутренности так, что со мной случился кровавый понос. Он ухаживал за мной, как за маленьким щенком, кричал, что убьет того, кто это сделал. И я верю: убил бы, если бы узнал. По счастию, я не умел говорить.

Хозяйка моя находилась в смятении. Впервые в ее жизни появился человек, который принял на себя ответственность за окружающий мир. Это было и томительно хорошо и страшно одновременно. Желание любить смешивалось со страхом неизвестности, со страхом вернуться в состояние постоянных обид и потерь. Она кричала воем, когда он навел в ее комнате порядок: выбросил пустые коробки, загромождавшие проход; развесил одежду, ранее валявшуюся на полу; вытер пыль и выбросил сухие цветы. Она не замечала ни пыли, ни десятка коробок, сгрудившихся до потолка, она видела только выброшенные цветы. Ее мир стал рушиться.

Она думала, что он принесет ей счастье, как оно рисовалось в ее фантазиях, а он постоянно вмешивался в ее мир, пытаясь показать ей счастье жизни. Но жизнь пугала ее, она не могла представить себе неизвестность, она не верила, что жизнь есть за пределами их городка, она не верила, что жизнь есть. Она сопротивлялась, а он не понимал, что знакомить с миром ее надо постепенно; ему хотелось дать ей все сразу, он был молод и глуп. Но на нем была печать гения. И это дало ему видение истины и силы терпеть.

"Зачем тебе это надо?"- спрашивали его. "Теперь я не боюсь смерти,"- отвечал он.

Но все это пришло не сразу. Сразу - была боль. Всякая любовь сопровождается болью, и чем больше любовь - тем больше боль. Они любили друг друга так, как я не видел ни до, ни после. Они могли умереть от этой любви, они могли убить за эту любовь. Но они не умели подчиняться. Если их что-то не устраивало, они становились похожими на диких зверей, и в этот момент я выглядел человеком - больше, чем они. И еще: они не умели терпеть неподчинение. Мне приходилось несладко. Хозяин мог отстегать меня ремнем за то, что я побежал за кошкой и не вернулся по первому зову. Ну как я могу остановиться преследовать кошку!

Ему пришлось уехать на заработки. Его не было дома целый год, стало поспокойнее. Хозяйка не работала, ждала его и строила иллюзии. Ее иллюзии изменились. Теперь в ее мире было место не только для меня. Он иногда приезжал, и тогда жизнь для них замирала. Их тела сплетались в ночи, она кричала и он кричал от восторга и боли. Не было такого желания, которое бы не удовлетворялось в их постели. Мне оставалось только забиться под кровать, и ждать, когда он уедет опять.

Наконец, он вернулся, потому что командировка закончилась. Жизнь вокруг становилась все сложнее и запутаннее. Ему приходилось зарабатывать деньги на еду, и его характер начал портиться на глазах. Он был в постоянном напряжении, которое не проходило даже ночью. Он хотел, чтобы все получалось, и получалось быстро, а действительность сопротивлялась всеми своими закоулками. Он стал ревновать хозяйку ко мне. "Почему этот пес лежит на моем месте?" Фу, как глупо, ну что тебе было со мной делить? Я уходил, обиженно рыча. Он рычал мне вослед, я забивался под кресло и рычал ему в ответ. Я был мудрый пес, и хотел сохранить спокойствие в семье. И действительно, наша собачья перепалка приводила его в хорошее настроение, он чувствовал себя хозяином и господином.

И вот они уехали. Они уехали совсем, навсегда, безоговорочно. Они начали новую жизнь, с нуля, и она была совсем не простой. Это была жизнь в новой стране. Понимание того, что судьба не меняется от переезда в другую страну, приходит не сразу. У некоторых оно не приходит совсем.

Он очень страдал, оттого, что потерял свою нишу. Не было вокруг друзей, льстивших ему и скрывавших неприятную правду, женщины не висли гроздьями на шее, научные открытия в области славянской словесности никого не интересовали, а великолепное владение русским языком стало обузой, не дающей быстро освоить столь нужный в быту английский язык. Его амбиции и апломб разбивались о деревенскую тупость и спокойное самодовольство обывателей. Критерии оценки людей, выработанные за годы, проведенные на родине, больше не работали. Он стал делать ошибки и недопустимые глупости.

Она попала в среду, где все было новое, можно было начать жизнь с нуля, а она была молода. Язык она освоила быстро и так же быстро устроилась на работу. Впереди, казалось, все будет по-новому и вырисовывалась четкая видимость возможности выбора. Она окунулась с головой в новую жизнь. Она стала делать успехи, ее эти успехи вдохновляли. Впервые ее внутренний мир обрел реальную основу.

А я стал жить один. Первые годы я ждал их возвращения, я был готов отдать все свои закопанные за лето кости, чтобы они появились дома. Целый год я прислушивался в шагам, приближающимся к калитке. Затем меня отвезли в деревню, и меня стали окружать другие люди и собаки. Я стал злым и раздражительным. Я потерял надежду. Я уже ненавидел их обоих, придумывая самые страшные кары, когда они появятся. Еще через несколько лет мне стало казаться, что ту жизнь я придумал, я стал ценить найденную случайно сухую кость и радоваться, если на улице не было дождя. Я постарел.

Первый год новой жизни был годом невыносимых страданий.

Она делала успехи. Пошла учиться в какой-то колледж, который он с иронией называл ПТУ. Для нее это была ступенька вверх, к новой жизни, к новым людям. Ему казалось, что это шаг назад. Она была наивна и чиста, он не верил никому, кроме нее и себя. Ему было трудно, ему нужно было расслабиться и покапризничать, ему стало не хватать уюта. Она же начала переживать опьянение от реальной жизни, в которой, наконец, стала участвовать. Он не мог разделить этого опьянения, он был слишком трезв, он уже был стариком, несмотря на свой возраст; он был старше меня. Но возраст не прибавил ему мудрости, не прибавил ему терпения и осмотрительности. Ему еще казалось, что можно надавить и жизнь прогнется в нужном направлении.

Они стали опять ссориться. Ссоры возникали по пустякам и кончались истериками, слезами, скандалами. Он впервые поднял на нее руку. Бешеные прогулки по берегу моря не успокаивали его. Море казалось ненастоящим, лес и город - тоже. Настоящими казались только их отношения. Она злилась и кричала: "Я небя ненавижу!", а в моменты срыва даже "Я тебя не люблю!"

Ей разонравилось заниматься сексом. В когда-то бурных ночах любви она видела теперь только подчинение и зависимость. Он не мог понять причины и пытался настаивать, она сопротивлялась, кричала, изматывала себя занятиями в колледже лишь бы не проводить время с ним, наконец отдавалась ему с таким пренебрежением, как будто соглашалась перепихнуться в подъезде с одноклассником.

Прошел год, затем второй. Он нашел работу, стал спокойнее, почувствовал уверенность в себе. Жизнь стала медленной и скучной. Стала заедать суета. Он делал успехи на работе, повышая столь памятное по той жизни материальное благосостояние, ей стала нравиться его удача и размеренность событий. В семье опять наступило спокойствие, и благодушная лень овладела им.

Но червь разъедал его душу. Спокойствие, к которому он так стремился, обернулось скукой, деньги не принесли удовлетворения, а покорность жены подрывала основу того, на чем строилась их семья: желание подчинять. И он увлекся другой. Ему было мало ласки? или он забыл, что от добра добра не ищут? или? Нет, ему опять захотелось почувствовать амок, попытаться поймать его наркотическую притягательность. Сначала этот треугольник всем нравился, тем более, что они ничего не скрывали. Он получал ласку в двойном размере, забывая, что платить придется в тройном. Ее, казалось, устраивало, что у мужа с лица не сходит блаженная улыбка. Приятелей забавляла неакадемичность ситуации, в которой они находились и радовала возможность посплетничать.

Наконец сплетни стали доходить до них, расстраивая гармонию. Если бы он был помоложе, то он собрал бы всех и уехал в Salt Lake City, где на подобные вещи смотрят сквозь пальцы и даже с некоторым пониманием. Но он переоценил свои силы. Он уже пережил кризис тридцатилетнего и свой акме. Странное время: накопленный ум только лишь завязал плоды мудрости, а молодеческая сила уже стала бесследно исчезать. И он не справился с ситуацией. А может, наоборот: он справился с ситуацией. Он вернулся к ней, поклявшись перед собой прожить эту жизнь с ней одной, во что бы это ни вылилось. Будущие радости не стоили прошлых потерь.

Ему очень хотелось создать дом. Дом, уют, очаг. И он посвящал этому все время. Каждый день от устанавливал новый камешек в этом здании, и дом становился прочнее и надежнее. В какой-то момент он поверил, что цель достигнута – и благодушие стало переполнять его.

Жизнь опять потекла размеренно. Он работал, она работала, времени друг с другом они проводили мало. Дела пошли лучше, доходы росли, он стал проводить много времени на работе и строить далеко идущие планы: на год, на десять лет вперед. Неожиданно он заметил, что ее рядом нет. Очередное увлечение стало отнимать у нее все свободное время, и ему стало некому покапризничать и поныть о своих проблемах. Сначала он не придал этому значения, но потом занервничал, созданный уют рушился на глазах.

Он попытался уделять ей больше внимания. Но она почувствовала настоящую свободу и не хотела возвращаться к нему. Он стал нервничать, не спать ночами, у него впервые прихватило сердце. Он потерял над ней власть. Тогда он ушел из дома. Но проведя две ночи вдали от нее, он понял, что готов сделать все, что угодно, лишь бы быть рядом с ней. Ощущение того, что они – это единое целое, которое возникло много лет назад, опять проявило себя со всей силой. Он вернулся и попробовал приноровиться к новому стилю жизни. Но это никак не получалось. Ему нужна была она, и ему нужна была она вся, вся целиком, он не хотел делить ее ни с кем и ни с чем. Он хотел ей обладать, как обладали рабынями, и кидать сокровища мира к ее ногам.

Но было уже поздно. Яд свободы проник в ее душу и развратил ее. Она не хотела слушать ничего: ни его увещеваний, ни советов друзей. Он пытался надавить, как это делал раньше, но вдруг понял: у него нет больше сил. И тогда он выгнал ее из дома.

Наверное, это было не совсем так. Я думаю, что он пытался ее выгнать, но она ушла сама. Она от него больше не зависела и не хотела зависеть ни от кого. Молодости свойственны иллюзии, вот только расплачиваться за них приходится старости.

Так он прожил год. Он почувствовал себя по-настоящему счастливым, хотя и понимал, что это тоже иллюзия. Женщины, как когда-то в молодости, облепили его, круг новых друзей не давал задуматься о прошлом, работа стала приносить деньги и славу. Он ездил по миру, отдыхал в фешенебельных отелях, его книги печатались в крупных издательствах. Тоску он заливал дорогим коньяком, да, впрочем, и времени тосковать не оставалось. "Над чем вы сейчас работаете?"- спрашивали его восторженные почитатели. "Да, так все как-то, понимаете ли..."- расплывчато отвечал он.

У него даже появилась какая-то пассия. Грудастая блондинка приходила в его дом, когда ему было нужно, и так же по мановению руки исчезала. Его устраивало это молчаливое повиновение, он даже стал иногда властно покрикивать, но без большого удовлетворения. Он стал седеть и беречь свои нервы.

Она сделала головокружительную карьеру актрисы. Для нее делались фильмы, ставились спектакли и писались сценарии. Она, наконец, получила возможность жить в мире, который себе сама создавала, меняя декорации, актеров и зрителей. Она была счастлива. Лишь в полнолуние она запиралась в большом пустом доме, полным сухих цветов и нераспечатанных подарков от поклонников ее таланта, доставала бутылку вина и смотрела один и тот же альбом со старыми фотографиями.

Очередной Новый Год он встречал в компании друзей, таких же преуспевающих, как и он. Вечеринка затянулась далеко на следующий день. У богатых свои причуды – после изрядной дозы шампанского и виски кто-то съездил и привез пару десятков таблеток ecstasy – на всю компанию. Приняв по штучке, публика рассредоточилась по дому, предаваясь новой реальности. Он взял оставшиеся таблетки и вышел на кухню. Сжимая их в руке, он вдруг нечеловечески завыл, закричал ее имя, захлебываясь в слезах. Затем он разжал ладонь, внимательно посмотрел на нее, и торопливо налил стакан воды.

На другом конце Земного Шара я ощутил сильный удар в спину, как будто в меня кинули камнем. Боль шла откуда-то изнутри. Я выбежал на улицу, луна закрывала небо.

2000

Собачья любовь

Андрей Косоруков: другие произведения.