Поход начался у потрепанной ветрами турбазы "Азау", прижавшейся
к подножью горы. Август месяц радовал теплыми днями, компания
подобралась дружная, и водки потому было выпито немеряно. Вероятно,
особенности кабардино-балкарского разлива и натолкнули нас незадолго
перед отъездом на мысль совершить самое главное восхождение. Но
канатная дорога три дня как была сломана, и, посоветовавшись с
инструктором, мы решили подниматься пешком.
Первые несколько километров пути мы проделали незаметно,
несмотря на крутой подъем. Когда дорога стала более ровной, пошли
медленнее. Вековое величие высочайших гор Европы заставило всех
замолчать. Воздух стал прозрачным. Оглянувшись назад, я увидел, как
поменялся лес далеко внизу, в долине: из ярко-зеленого, почти
изумрудного, он превратился в темно-бурый, как батон бородинского
хлеба, с вкраплением холмов.
На Леночке был сине-зеленый спортивный костюм иностранного
пошива и начинающие входить тогда в моду кроссовки. Она была
студенткой третьего курса филологического факультета МГУ, за ней
ухаживал сын советского посла в одной очень капиталистической
европейской стране, что, несомненно, сулило новые красивые тряпочки,
побрякушечки и другие мелкие радости. Правда, Леночка и сама по себе
была девушкой очень даже симпатичной и умненькой, интересующейся
такими бесполезными вещами, как, например, поэзия серебряного века.
Леночка шла рядом с подружкой и весело щебетала. Катя,
выглядевшая лет на восемь старше Леночки, была похожа на пионерку
тридцатых годов. Неуклюжесть серого трикотажного костюма дополняла
широкая белая панама, похоже, доставшаяся Кате по наследству от
бабушки.
-- Как это здорово,- Леночка огляделась вокруг,- Королева играла
в тесной башне Шопена. Ах, а здесь ну никакой тесноты, посмотри:
облака уже под нами.
-- В башне замка.
-- Что в башне замка?
-- У Северянина так было, а не "в тесной башне".
-- Да ну, какая разница.
-- А я больше Мандельштама люблю. Вслушайся, какие прелестные
строки: "Я буду метаться по табору улицы черной, за веткой черемухи
в черной рессорной карете".
-- Катя, правда, здорово. А когда в Москву вернемся, дай
почитать. А какое у тебя издание?
-- Так издание-то всего одно было. Правда, там этих строчек нет.
-- Да? А откуда ты тогда знаешь?
Мужчины с некоторой завистью поглядывали на инструктора Жору,
местого жителя, ловко лавировавшего между кустами на узкой тропке.
Жора флиртовал со всеми молоденькими девушками, как проводник из
"Гор" Тэффи. И, как и тот житель гор шестьдесят лет назад, он
пользовался постоянным успехом. Не обошел он своим вниманием и
московских туристок. Кому из них он отдал свое предпочтение, мы не
знали, видели лишь, что иногда по утрам он тихонько возвращался к
себе со стороны женских палаток.
Через несколько часов сделали привал. Похолодало. Мы зашли в
какую-то избу, построенную, видимо, специально для таких остановок.
Поставили чайник, кто-то достал припасенные фляги, а я решил выйти и
осмотреться. Пройдя метров сто, я остановился. Подо мной белой ватой
лежали облака. Склон был местами покрыт снегом, напоминая уставшего
далматина, который разодрал подушку хозяйки, успокоился и улегся в
ожидании выговора.
-- А какие у него были шутки смешные! "Хорошо тому живется, кто
с молочницей живет, молочко он попивает и молочницу ебет." - услышал
я голос Кати.
Девушки стояли совсем недалеко от меня и, похоже, продолжали
разговор о Мандельштаме.
-- Катя!
-- Ну, а что, посмотри - нас никто не слушает. Да и пусть
слушают, мужик - что кобель.
-- Ну нельзя же так, ведь это же неприлично!
Я вернулся в дом.
Через час наша группа продолжила восхождение. До Приюта
Одиннадцати оставалось идти еще несколько часов. Все уже немного
подустали и шли молча. Лишь инструктор шагал размеренным шагом,
что-то напевая, да девушки продолжали свою беседу, похоже, забыв об
окружающих.
-- Ты права, Катенька, ни один ебнутый писатель сейчас так не
напишет.
-- Вот я тебе про это и говорю.
Я вопросительно посмотрел на Жору, который с невозмутимым видом,
положив длинную палку на плечи, шагал чуть позади меня.
-- Что, удивляешься? Ты в горах, поди, не часто бываешь.
-- Ну да, вроде приличные девушки.
-- А такое со многими случается. Когда человек в горы попадает,
понимаешь, воздух чистый, никакой грязи, немножко начинает аппарат
шалить. Вести...булярный. И у многих голова кружится, многие -
сердцем сдают. А вот девчонок на ругань потянуло. Это от
перевозбуждения, феном Шленского называют.
-- Как, как?
-- Феном Шленского. Альпинист один был, все горы облазил,
сорвался тут в прошлом году, может, видел, могила его в Тегенекли.
Он про таких девчонок говорил, что им просто слово "хер" нравится,
так они его на разные голоса и произносят.
Через пятнадцать лет я сидел в кругу приятелей на
Гринич-Виллидж. Квартира на шестом этаже дома из красного кирпича,
напоминавшего построенные в Москве пленными немцами, была
переполнена. Большая комната вместила в себя всех, с кем я не
виделся много лет, кто покинул Россию задолго до меня. Теперь и я
оказался за океаном, по-видимому, окончательно. Гости старались
перекричать друг друга, уже немного выпив, но еще не перейдя тонкую
грань между ни к чему не обязывающей беседой и спором, готовым
окончиться слезами и мордобитием. Двое подростков, сыновья хозяев
дома, сидели за резным журнальным столиком у книжного шкафа, доедая
салат оливье и подумывая, как бы поскорее сделать ноги с этого
взрослого скучного вечера. Я заметил красивый фотоальбом
"Приэльбрусье", стоящий в центре полки между темно-кирпичными
"Мифами народов мира" и большой книгой "Baryshnikov in Color".
Мой друг, художник, картины которого гротескно украшали стены,
что делало дом похожим на запасники музея, поднял бокал и громко
сказал, стараясь перекричать гостей:
-- Ну, Ксаверий, за тебя. За то, что ты, наконец, покинул эту
ебаную страну и никогда больше не будешь дышать их блядскими
экскрементами.
Я посмотрел на детский столик и почувствовал себя немного
неуютно. Хозяйка, перехватив мой взгляд, тихо сказала:
-- Не обращай внимания, привыкнешь. Мы тут все немного
изменились. |
2003
|