В семейном архиве этот документ ценился особенно, как самый старый. Назывался он «Аттестат» и датировался 1886 годом. Это была характеристика. Дед получил ее по окончании военной службы. Аттестат за номером 3640 гласил: «Дан сей от командира 97 пехотного Лифляндского полка фельдфебелю Владимиру Николаеву Гусеву в том, что он в продолжении шестилетней военной службы, в том числе один год на сверхсрочной службе, поведения был отличного, усерден, возлагаемые на него обязанности исполнял точно и добросовестно.

В чем подписом и приложением полковой казенной печати удостоверяем.

Город Динабург Сентября 1 дня 1886 года».

Далее следовали подписи командира полка и полкового адьютанта.

И сегодня, когда Елена Кирилловна брала в руки этот потертый на сгибах лист бумаги, заполненный характерным для полковых писарей почерком, с соблюдением правил орфографии столетней давности («ять», «ерь», «и» с точкой, «-аго» в родительном падеже прилагательных), она видела перед собой Деда живым. Как будто шагнула – и очутилась в прошлом столетии.

Деду 26 лет. Бравый усатый фельдфебель с добрыми карими глазами. Никак не вяжется с его обликом расхожее представление о грубости тех, кто носил этот чин. Бабушка, ставшая его женой вскоре после возвращения Деда из армии, вспоминала, как ласково и нежно он за ней ухаживал. Вместе прожили они свыше полувека, воспитали семерых детей: двух дочерей и пятерых сыновей.

На этой фотографии ребят пока пятеро. Трое маленьких мальчишек и девочки – старшие дети, погодки. Серьезная Саша в клетчатом платье с туго заплетенными кочиками, в будущем мама Елены Кирилловны, и улыбающаяся Катя, подстриженная под мальчика, трижды выходившая замуж и трижды оставлявшая мужей как не выдержавших экзамен на высокие нравственные качества, прожившая в итоге всю жизнь для других.

В ту пору, в начале века, Дед и Бабушка жили в Подмосковье, куда приехали из Владимирской губернии. Дед получил место конторщика в службе сборов на Московско-Казанской железной дороге. Правление Общества железной дороги выделило ему участок земли напротив станции и кредит на строительство дома. Деревянная пятистенка простояла худо-будно лет девяносто.

Счастливыми были в этом доме дни рождения детей. Когда наступала пора Бабушке рожать, Дед, приговаривая «потерпи, мать, потерпи», бежал к начальнику станции или к дежурному, если дело было ночью, и тот посылал паровоз за Анной Ивановной – повитухой. Она была мастерица своего дела, и роды протекали благополучно. Конечно, не без заслуги Бабушки, которая несмотря на хрупкое телосложение, отлично справлялась с задачей.

Небольшого роста подвижная хохотушка, она будто не знала усталости. А вести дом было непросто. Ребята, которых нужно было накормить, напоить, обстирать, помыть. Русская печь с ее ухватами, чапельниками, тяжелыми чугунами, сковородами. Корова, без которой не обойтись, если хочешь, чтобы дети были сыты.

И они были сыты. Выручали, кроме коровы, куры, а также овощи из сада-огорода, которым занимался Дед. Выручала и железнодорожная лавка в Москве – в кредит, да и дешевле, чем в обычном магазине, покупали в ней на неделю муку, крупу, сахар, мясо. Расчетами, как свести концы с концами и растянуть на месяц отнюдь не большое Дедушкино жалованье, занималась тоже Бабушка, которая гордилась своими математическми способностями.

Лет с четырнадцати начали подрабатывать девочки. Саша учила русскому языку шведов, которые работали инженерами на заводе, что неподалеку от станции. Катя заполняла статистические листы, которые Дед приносил из конторы. За каждый платили по две копейки. Однажды для скорости она заполнила несколько листов, сократив название «Сортировочная» – оставляла первых шесть букв. Была неприятность, но от работы не отстранили.

Все в доме заботились о младших, любили их, страдали, если они болели, и никогда не кричали на них. Зимними вечерами, когда уставший Дед ложился на кушетку чуток отдохнуть, на него взбиралась парочка мальчишек с требованием рассказать про гусара. И Дед безропотно декламировал: «Скребницей чистил он коня, а сам ворчал, сердясь не в меру…» Пушкинского «Гусара» он знал наизусть.

Счастливыми днями были для Деда и те, когда он замечал: дети хотят учиться. Мечтал всем дать образование, и ничто не могло порадовать его больше, чем пятерки в «испытательной ведомости» или «сведениях об успеваемости». Елена Кирилловна не удивилась, когда обнаружила несколько таких документов. Один их них напомнил ей рассказ матери – Саши. Документ этот стал первым Сашиным горем.

Шел 1902 год. Вместе с отцом десятилетняя девочка ездила в тот августовский день в Москву, чтобы узнать результаты экзамена, который она сдавала неделю назад в приготовительное училище при Женской учительской семинарии, состоявшей под Августейшим ее Императорского Величества Государыни Императрицы покровительством. Саша была сильна и в Законе Божьем, и в русском языке, и в арифметике. Дед гордился дочкой, почти не сомневаясь в ее успехе. Тем больнее был нанесенный тогда удар. В канцелярии на Зубовском бульваре седовласая дама в темном с закрытым воротом платье протянула им лист бумаги, заверенный печатью и подписью председательницы совета семинарии. Десять четко написанных строк назывались «Удостоверение». И в них было сказано: «Сим удостоверяю, что дочь крестьянина Владимирской губернии и уезда, Михалковской волости, села Палашкина, Владимира Гусева, Александра выдержала отлично приемный экзамен в Приготовительное училище при Семинарии, но не принята по недостатку стипендий. Упомянутая Александра Гусева может поступить только своекоштной, с платой 140 р. В год».

Таких денег у семьи не было.

От Зубовского бульвара до Казанского вокзала ехали на извозчике. Всю дорогу Саша рыдала – от слез оглохла, не слышала ни городского шума, ни слов утешения, которые с трудом находил Дед. Он и сам еле сдерживал слезы. Больно было прощаться с мечтой, и эта боль родила не осознанное до поры до времени представление о социальной несправедливости: умна, способна, трудолюбива, да денег нет. Может быть, эта боль стала первым кирпичиком при формировании тех убеждений, которые спустя полтора десятилетия привели Сашу в РСДРП, а в 1917 году к активному участию в военно-революционном комитете Управления постройки железнодорожных линий Общества Московско-Казанской железной дороги.

В ряду первых кирпичиков были и события 1905 года. Семью Гусевых потрясла расправа семеновцев над машинистом Ухтомским и его товарищами, которые были расстреляны неподалеку. В доме Деда каратели перевернули все вверх дном – разыскивали оружие. Документов или других письменных свидетельств тому в семейном архиве нет. Остались только воспоминания. С 1905 годом связан и рассказ о том, как Дед взбунтовался против церкви.

Был у него друг Алексей Евдокимов. Жил рядом, работал на заводе. За столом встречались редко – недосуг, но при нужде охотно помогали друг другу: дров ли на зиму привезли, сена ли для коровы накосить, огород ли по весне вскопать. Алексей был младше Деда, приходил к нему за советом – за умом, как он говорил. Рассказал тогда Деду, что на заводе неспокойно, в цеху решили бастовать, а верховодит Дмитрий Попов. Время шло, забастовка все не начиналась, а Дмитрия арестовали. Позже узнали, что кто-то из рабочих рассказал о делах священнику на исповеди,а тот нарушил тайну исповеди – донес в полицию.

Бабушка впервые видела мужа в гневе. С остановившимися глазами и побелевшими губами он срывал со стен иконы. Руки у него дрожали. Просьбы и уговоры не помогали. Слава Богу, вспоминала она потом, разума хватило не переломать иконы или выбросить. Перетащил все в чулан и даже сменил гнев на милость, правда, нескоро.

Но при всем при том десять лет перед первой мировой войной были, пожалуй, самыми спокойными в доме напротив станции. Дети росли, взрослели, умнели. Дочери зарабатывали, что смягчало материальные тяготы. Саша успевала и заниматься в университете Шанявского. Леонид учился в коммерческом училище. Викентий поступил в гимназию. Владимир ходил в земское училище, и Деда не оставляла надежда и его отдать в гимназию. Георгий был еще несмышленыш, и родился на радость всем последыш – Пашенька. На фотографии тех лет два старших сына и Бабушка с Пашенькой на руках. Тот, кто не знает, примет ее за одну из сестер – так молодо она выглядит, хотя ей уже за сорок.

А рядом снимок, сделанный три года спустя: Леонид в военной форме, ему 18 лет, идет в армию и отправляется на фронт. Тогда, в годы первой мировой, судьба была к Лене благосклонна, он вернулся с фронта, хотя и был ранен под Пинском. Пуля оборвет его жизнь спустя двадцать лет на берегу Тобола. Он будет расстрелян как «враг народа» из «банды Угланова». А тогда вернувшемуся с фронта Леониду предстояло вскоре жениться и родить Деду первого внука.

Последние документы дореволюционного времени в архиве Гусевых рассказывают о юбилее – 20-летии службы Деда на Московско-Казанской железной дороге. В адресе на имя юбиляра сослуживцы «от всей души желают всего наилучшего в жизни». «Дай Бог,- пишут они,- и в будущем нам совместно с Вами послужить долгие годы. На память об этом дне мы просим принять от нас этот подарок.» Далее следуют 176 подписей. Столько же – в подписном листе на «этот подарок». Вносили кто сколько мог – от 20 копеек до трех рублей, на собранные деньги купили золотые карманные часы, которые живы и поныне.

Живучи вещи, но и их осталось мало – немых свидетелей тех далеких времен.

В 1917 году Гусевы не испытали больших потрясений. Дед принял революцию. Терять ему и его семье было нечего, а большевики сулили правду и справедливость. В революцию, а затем и в новую жизнь быстро ушла Саша, потом Леня. За ними потянулись Викентий и Катя. О первых послереволюционных годах напоминает большая групповая фотография на паспарту: человек пятьдесят детей и десяток взрослых. Это – группа ребят из детского дома «Труд и отдых» в Хомутовском переулке, их воспитатели и шефы.

Снимок сделан летом 1920 года перед отъездом детдомовцев из голодной Москвы. Бауманский совет рабочих и крестьянских депутатов отправлял детей подкормиться на юг, на Украину. Среди воспитателей два привлекательных девичьих лица: Катя Гусева и Аня Семенова. Им предстоит породниться: Аня через пару лет выйдет замуж за Викентия, они переедут в Смоленск. У Деда появится внучка.

В доме напротив станции обитателей стало меньше. Вышли замуж девочки и перебрались в Москву. С родителями остались трое младших мальчишек. Деду было уже за 60, Бабушке – за 50. Жить легче не стало. В письмах детей – они приходили из Казани, Смоленска, Твери – звучит не только беспокойство о «стариках», как их стали называть. Между строк, да и прямым текстом, особенно в переписке между братьями и сестрами, читаются тревога, недоумение, утомление из-за трудности и неразберихи, с которыми приходилось ежедневно иметь дело. О безалаберности на заводе и неустроенности быта пишет из Смоленска Викентий. Саша, работающая в ВСНХ, сообщает в декабре 1923 года старшему брату: «В Президиуме у нас разная «буча», о которой в письме писать неудобно, так как пошлю его почтой. На работе это, конечно, отражается. Все злые, нервничают. Рыков в Президиуме бывает только на заседаниях и комиссиях. Пятаков пока еще в отпуске, вернется, вероятно на днях. Богданов от непосредственной работы отходит и отказывется. Так что хозяина нет и чувствуется разнобой…»

Елена Кирилловна нашла в семейном архиве всего четыре-пять фотографий 20-х годов, несколько полных тревоги писем и ни одного документа. Как будто семья хотела вычеркнуть эти годы из памяти.

Но жизнь продолжалась, и Дед с Бабушкой одолели не только второе, но и третье десятилетие XX века. Дед на старости лет – вышел, наконец, на пенсию – увлекся политикой. Она стала его третьим «слабым местом» после внуков и сада-огорода. Если в руках у него не было лопаты или грабель, значит была газета. Елена Кирилловна думает, что газеты были для этой чистой души чем-то вроде наркотика. Ему хотелось видеть осмысленность в том, что происходит. Печатное слово, к которому он относился благоговейно, помогало обманывать себя.

В 1930 году у Саши родилась Алена – Елена Кирилловна, и первые десять лет ее жизни почти целиком прошли в доме Деда. Сохранилось несколько фотографий, где она с Дедусей, или Дедом-травоедом, как прозвала его за то, что он ел не только розовый корнеплод редиски, но и ее шершавую зелень, предварительно круто посолив. Вот они в огороде, он держит ее за руку, а она ему чуть выше колена. Вот они около цветущей сирени. А вот – около яблони, к которой привязано что-то вроде объявления. Да нет, не вроде, а именно объявления, написанные Дедовой рукой, были привязаны ко всем яблоням и сохранялись на них вплоть до 19 августа: «Яблоки не созрели, рвать нельзя». На маленьком пожелтевшем фото седой старик, усатый и с крошечной бородой-эспаньолкой, и белокурая лохматая девчушка в лесу, до которого в то время даже она могла дойти от дома пешком. Они около прозрачного родничка, к котрому Дед любил ходить с ней, чтобы испить водицы, и не упускал при этом возможности провести назидательную беседу: родничок нужно беречь, не топтать вокруг него травы, не бросать мусора.

Документы, письма, фотографии той поры Елена Кирилловна воспринимает сегодня как непосредственный свидетель событий того времени.

В семье Гусевых с начала 30-х все благополучно. Дед как будто должен быть доволен. Высокий пост занимает Саша, у нее любимый и любящий муж, растет дочка. Непоседа Катя уехала в Сталинабад, работает в Санитарно-бактериологическом институте Таджикистана, в третий раз вышла замуж (Бог даст, будет счастлива). Преуспевает Леонид, стал крупным банковским работником, любит жену и сына. Из Смоленска в Москву, поближе к престарелым родителям, переехал Викентий. Он увлечен проблемой разведения кенафа и кендыря для получения волокна, жена у него – красавица, дочь – умница. Доволен работой в геологической партии Георгий, живет он в Якутии. В доме остались два младших сына и появилось новое лицо. Владимир привел добрую толстушку Зою, которая взяла на себя часть Бабушкиных забот и готовилась подарить Деду еще одного внука (или внучку). Пашенька учится в медицинском институте, увлекается философией и однокурсницей, для котрой нещадно обламывает кусты сирени и жасмина. С кафедры получил рекомендацию для зачисления на научную работу, «если не будет возражений со стороны общественных организаций». Они, наверное, были, и Пашенька с женой (той самой однокурсницей) спустя некоторое время поехал работать в узбекский аул недалеко от Самарканда.

Живут Гусевы, как все. Целая стопка писем Саши из Москвы в Сталинабад сестре Кате создает для Елены Кирилловны фон, на котором формировалась ее собственная душа. В письмах забота о стариках, бесконечная любовь и нежность к ней – Алене, новости о друзьях и, конечно, дела житейские. Мамочка и папа, пишет Саша, относительно здоровы, разъезжают по театрам, были в «Художественном», смотрели «Страх» и «Дядю Ваню», настроение у них хорошее, только мама очень устает, много у нее забот, главным образом с кормежкой всей братии, ведь не хватает то одного, то другого.

Вот веселое письмо в ответ на собщение Кати о том, что она вышла замуж… Развели спиртишки и немножко выпили за твое здоровье, покричали «ура». Папа доволен. Мамочка всплакнула. Мы над ней подтрунивали – заплакала, мол, от огорчения, что ты прислала спиртишки маловато, да и муки и рису не по мешку. Потом утешали, что ты свою ошибку исправишь и пришлешь при случае побольше, а главное сахарного песочку, так как у нас нельзя и фунта варенья сварить, сахар стоит 20-24 рубля за кило. Мам сердится, говорит: эка вы мастера выдумывать! А ты, душечка, конечно, понимаешь, что я шучу. Спасибо за все. Ради Бога, береги себя, будь умницей.

А это письмо тревожно озабоченное… Относительно отпуска я еще не решила. Дело в том, что у нас в учреждении, как и полагается, реорганизация. Настроение примерно как у вас в Институте. Я собственно ведь ничем не больна. Устала. Буду ориентироваться получить отпуск в августе или сентябре и катну к тебе. Приеду почти наверняка, если не случится каких-нибудь военных, политических или других осложнений. Завтра пришлю тебе туфельки – Володя привез из Казани, татарские, красненькие. В Москве-то с обувью плохо. Хотелось послать и чего-нибудь съестного вкусненького, да ничего у нас нет – селедок достать почти нельзя, конфект совсем нет, дают иногда, как сахар, по карточкам…

Первая беда пришла в дом напротив станции в 1934 году. Чуть перешагнув за тридцать, погиб Володя – опора Бабушки в доме, веселый, добрый, игравший как мальчишка, с Аленой, ожидавший вот-вот рождения сына или дочки. Несчастный случай на стройке, где он работал прорабом. Сын родился спустя три месяца после смерти отца, и назвали его тоже Володей. Теперь вся душевная теплота Деда была направленая на Владимира Третьего – толстого покладистого карапуза (на фото он сидит на стуле и, кажется, того и гляди лопнет), который смягчал стариковское горе. Утешением для Деда и Бабушки было и ласковое внимание детей. Они стали чаще бывать в родном доме. По выходным за большой-большой квадратный стол, который занимал чуть ли не всю комнату, садились иногда 14-15 человек, не считая друзей, а их обязательно привозили. Из Якутии пару раз приезжал Григорий, из Сталинабада вернулась Катя.

И грянули 1937 и 1938. Сначла арестовали Леню, потом Сашу. Его взяли в Тобольске, куда он поехал в командировку, там же судили как участника несуществовавшей «контрреволюционной углановской организации», там и расстреляли. Для родных он «пропал без вести». Они не могли получить никаких сведений и объяснений, и только после 1956 года сыну Леонида удалось узнать правду, а спустя еще много лет добиться и реабилитации отца.

Саша была арестована в Москве, у себя дома, темной февральской ночью. Когда ее брали, Алена сладко спала. Утром девочке сказали, что мама уехала в командировку.

Арест старшей дочери был для Деда и Бабушки ударом, от которого они уже не оправились. Дед пытался убедить себя, что это – ошибка, что стоит только написать прокурору, в ЦК ВКП(б), по другим подобным адресам, и все разъясниться, Саша вернется домой. Елена Кирилловна держит в руках два листочка бумаги – копия одного из многочисленных ходатайств, написанных Дедом. Читает: «Моя дочь… подвергнута аресту органами НКВД 18.2.1938 года, ордер номер 807… Означенное обстоятельство явилось большим несчастьем для моей семьи… Моя дочь с раннего возраста самостоятельно зарабатывала себе хлеб и училась, а в 1917 году по своему мировоззрению вступила в ряды ВКП (б)… На работе в государственных учреждениях она, не щадя сил и энергии, честно работала… Для меня, беспартийного большевика, такая репрессия по отношению к дочери не может уложиться в сознание как должное и объективное… Во имя правды и революционной законности прошу Вашего указания о пересмотре дела моей дочери, в невиновности которой я уверен, и о возвращении ее, если возможно, семье. Состояние ее здоровья внушает опасения, что дальнейшее пребывание ее в изоляции окончится смертью». Ответа на это ходатайство, как и на остальные, не последовало.

Сашу судила «тройка». Она обвинялась в том, что «состоит в контрреволюционной организации Госплана СССР, возглавляемой председателем Госплана Межлауком В.И., и выполняла его вредительские задания». Виновной себя Саша не признала, несмотря на все старания следователя Короткова. Приговор был вынесен 14 мая 1937 [Вероятно, 1938 - АК] года, а в марте 1955 отменен, и «дело за отсутствием состава преступления прекращено». Спустя 17 лет – три года тюрьмы, семь лет лагерей и семь лет ссылки за полярным кругом – Саша вернулась домой. Весила она тогда 38 килограммов. Но это уже другая повесть…

А в нашем рассказе идет 1938 год. Печать полна заметок, статей, репортажей, которые клеймят «врагов народа», требуют расправы над ними, потому что, как писал в те дни один солидный журнал, «эта падаль покушалась на жизнь нашего Сталина, вождя всего трудящегося человечества, и на жизнь друзей Сталина, вся деятельность которых направлена на завоевание счастья человечеству». Так писала и центральная печать, и районные ггазеты, и многотиражки. А вместе со злобой и ненавистью к «врагам народа» – панегирики «нашему Сталину».

Когда Елена Кирилловна в первый раз разбирала домашний архив, она не поверила глазам своим, увидев в районной газете – ее номер был, в основном, посвящен подготовке к предстоящим выборам в Верховный Совет РСФСР – заметку за подписью Деда под заголовком «Спасибо товарищу Сталину за заботу о людях». «В день выборов,- писал он,- я отдам свой голос Ивану Алексеевичу Лакееву, бесстрашному авиатору, верному сыну народа, Герою Советского Союза… Этим голосованием я, 78-летний старик, еще раз выражу свою любовь, преданность и благодарность самому дорогому сыну народа, вождю трудящихся Иосифу Виссарионовичу Сталину». Что водило рукой Деда? Или кто? И сегодня Елена Кирилловна не может ответить на этот вопрос.

А небольшая четырехполосная газетка за 3 июня 1938 года отразила тот день так, как его видели тогда читатели, по крайней мере, большинство. Ведь лишь спустя десятилетия люди стали читать газеты тех дней другими глазами.

Что же еще, кроме заметки Деда, напечатала газета? О чем сообщала?

«1 июня состоялось под председательством тов. Молотова В.М. очередное заседание Совета Народных Комиссаров Союза ССР. Совнарком СССР по докладу председателя госплана СССР т. Вознесенского рассмотрел народно-хозяйственный план на 3-й квартал 1938 года…»

«Недопустимую беспченость проявил председатель избирательной комиссии 13 участка т. Кондрашкин. В выходной день, повесив замок на свой избирательный участок, т. Кондрашкин спокойно уехал отдыхать…»

«Новая волна фашистского террора охватила всю Германию. 31 мая в Берлине было арестовано 400 человек…»

«Корреспондент агентства Эспань сообщает из Гибралтара, что города, находящиеся под властью фашистских мятежников, переживают голод…»

«На канале Москва-Волга открылась новая пассажирская линия: Северный порт в Химках – пристань Большая Волга. Со 2 июня линию обслуживает комфортабельно оборудованный теплоход «Иосиф Сталин»…»

«Отдел снабжения продолжает тормозить сборку комбайнов из рук вон плохим снабжением болтокрепежным материалом…»

«Женщина, угнетенная при царизме, подвластная мужу, теперь стала большой силой в построении социалистического общества…»

«Недавно из 8 домохозяек поселка Калинин организован стрелковый кружок…»

«Книжный магазин и киоски отделения МОГИЗ'а принимают подписку и производят выдачу по подписке альбомов грампластинок с записями речей товарищей Молотова и Сталина... К каждому альбому грампластинок прилагается коробка грамофонных иголок…»

«В депо станции Пермь организована колонна паровозов имени дня выборов в Верховный Совет РСФСР 26 июня – в составе 6 паровозов…»

Несовершенное общество, несовершенен и человек. Видел ли Дед это несовершенство? Елена Кирилловна думает, что видел, и, может быть, именно поэтому так много душевных сил отдавал будущему – внукам.

Когда из узбекского аула Ак-Дарья пришло от Пашеньки письмо с сообщением, что и они с женой ждут ребенка, Дед не выдержал. Хотя ему было без малого 80 лет, он оправился в путь. Не остановило и то, что билет до Самарканда стоил очень дорого, ни то, что наступало лето, а ехал он в Среднюю Азию.

Десять писем, отправленных им за четыре месяца домой, сохранились, и Елена Кирилловна много лет спустя воспринимала их для себя как урок доброты, любви и человеческого достоинства. Письма полны заботы о тех, кто остался вдали. В первом же: «Катенька, сообщи, что пишет Саша, и сходи к прокурору в 543 комнату, спроси, в каком положении ее дело, и мне сообщи. Если приехал Кирилл, то я его обнимаю и целую, очень жаль, что на него так много обрушилось несчастий, мы все одинаково с ним болеем. Когда приедет Аленушка, ее от меня поцелуйте и передайте ей дедушкино Спасибо за ее хорошее учение». Встревожен Дед Бабушкиным здоровьем – она приболела перед самым его отъездом. Обеспокоен он и тем, как домашние управляются с садом-огородом, с ремонтом полов, с подпиской на заем, с уплатой дополнительного налога ("«ведь надо бы знать, за что»). Дает строгие инструкции: посадите на сливнячке крыжовник, подвяжите к колышкам усанку, пришлите посылкой керосиновую лампу, что на комоде, и фитили, а то здесь только маленькие коптилки, а еще надо будет прислать детскую кроватку, «желательно бы такую, какая была у Володечки, хотя бы старую, я тогда выкрашу».

Внуку Дед пишет почти каждый день отдельно, начиная так: «Слушай, Володечка! Я кричу тебе из Самарканда!» А дальше целый поток нежных слов и наставлений… «Если бы ты был в Самарканде, ты бы увидел узбеков. Они народ хороший. Спрашивают меня: есть ли, дедушка, у тебя внучек? Я говорю есть, он у меня умненький, слушается маму, бабушку и тетю Катю, без спросу ничего не берет, ям на дорожках не копает, бегает по саду, с баловниками не водится. Один мальчик – его зовут Абдулла Ибрагим – говорит: привези его к нам, мы дадим ему много яблок, груш, дынь, персиков и всего-всего, что у нас родится. Я по тебе, ягодка, скучаю. Целую твою головку и советую резвиться, играть, бегать, качаться на качелях…»

В посленее предвоенное лето Дед вперые в жизни был не у дел – «Паша работать не дает, говорит – гуляй и больше ничего». О Паше и его жене Вере пишет с чуть скрытой гордостью, что они, мол, по словам больных, хорошо лечат, что у Паши работы много, вся и медицинская, и хозяйственная часть в больнице на нем, но он все же готовится поступать на высшие курсы – в аспирантуру в Самарканде, что Вера, хотя и в отпуску, но все равно работает, а на празднике 1 Мая «говорила речь, очень хорошо». Прямо покорила старика среднеазиатская жизнь: зацвела белая акация, запах одуряющий, вчера был продолжительный теплый дождь, едим урюк и черешню, научился есть тутовую ягоду – слаще малины, поспевают персики, картошка появилась свежая – очень вкусная, недели через две поспеет виноград, солнце палит вовсю.

Я, пишет Дед, попривык. Книг у Паши много, читаю каждый день с большим удовольствием. Днем с 11 до 6 часов жарконько, босому нельзя ходить по земле, а по вечерам лучшего нельзя и требовать – воздух чистый, сухой. Арыков для орошения земли достаточно. В больничном саду много тени. С хлебом нормально, цена на баранину около 12 рублей, персики и урюк около трех, кило вишни сейчас рубль, яйца пять рублей десяток. Реденько с Пашей выпиваем пивца, пиво хорошее.

Недоволен он только тем, что мало газет, да и те запаздывают, «обидно, у нас не хватает сведений о европейской войне». Газеты он прочитывает от строчки до строчки. Спорит с сыном, доказывает, что договор с Гитлером был необходим, но тут же противоречит сам себе, уверяя, что войны не избежать.

Последней радостной страничкой в жизни Владимира Николаевича Гусева было это путешествие в далекую Ак-Дарью. И, конечно, рождение Шурки. «Вера,- пишет он,- слава Богу разрешилась благополучно, поправляется нормально. Шурка тоже в порядке. Мальчик очень хорошенький, спокойный. Как же не радоваться матери, отцу и дедушке». Спустя много лет Вера рассказывала, что сынок родился смешной, некрасивый, с длинными черными волосами и носом картошкой, но что Дед, взяв его в первый раз на руки, умиленно приговаривал: «Красавец ты наш! Академик ты наш!»

Вернулся Дед домой к осени. А спустя три месяца скончался. Он сломался, считает Елена Кирилловна, утратил желание жить, сопротивляться тому, что воспринимал теперь как нечто абсурдное, бессмысленное. По возвращении он подал очередное ходатайство о пересмотре Сашиного дела. Последнее перед этим было направлено на имя Прокурора СССР, и за ответом пошла Катя. Ей сообщили, что дело передано прокурору города Москвы. Туда ходил Дед, и ему сказали, чтобы подал прошение еще на их адрес. Так и сделали, но ответа нет как нет.

Однажды – Елена Кирилловна помнит, что это было вечером – постучали в окно домика напротив станции. Незнакомая женщина, недолго поговорив с Катей, ушла, оставив письмо. Неведомыми путями, вначале, наверное, подобранное добрым человеком на железнодорожном полотне, добралось, пройдя через несколько рук, до адресата. Алене сказали, что письмо от мамы, что она здорова и, наверное, скоро вернется из командировки. А прочла Алена это письмо, уже будучи Еленой Кирилловной, нашла его, начав приводить в порядок семейный архив. Саша рассказала в нем об ужасах следствия, о длившемся 10 минут «судебном заседании», которое вынесло ей приговор, о глумлении над ней в тюрьмах Москвы, Казани, Суздали, Владимира, через которые она прошла, о желании покончить счеты с жизнью, если бы не надежда все же вернуться… Что говорили, что думали в тот вечер Дед, Бабушка, Катя, можно только догадываться.

На следующее утро Бабушка не встала с постели. Она давно чувствовала себя неважно – похудела, кружилась голова, подташнивало, поднималась температура. Но она крепилась, хлопотала по дому, хотя и через силу, кормила детей, внуков. А вот теперь не встала. Это было первое заметное ухудшение в течении болезни, которая развивалась по волнистой кривой: хуже, лучше, опять хуже, опять лучше (но хуже, чем до ухудшения), хуже и так далее. Это был рак. Деду не говорили, но он определил сам. Теперь его часто можно было видеть около бабушкиной постели – читал ей вслух газету, вспоминал, как строил этот дом и как справляли – ведь совсем недавно – их золотую свадьбу, рассказывал, в который уже раз, как хорошо побывал он у Пашеньки и какой красавчик Шурка, да и все внуки – радость. Но часто Дед надолго умолкал, задумывался.

В тот холодный ноябрьский день у него была банная суббота. Баню он любил, всегда ходил в парилку и тратил на свой поход часа три как минимум. Пришел уставший, но довольный. Сидел – пил чай, когда забежала соседка: «Владимир Николаич, помоги. Петух куда-то запропал, посмотри, не забрел ли к вам, поищи». И Дед пошел искать петуха. Не нашел. А вечером поднялась температура. Через три дня Деда не стало. Диагноз – крупозное воспаление легких. Но Елена Кирилловна уверена, что не одна болезнь была причиной смерти – Дед не хотел больше жить, хотя и мог бы, уж очень большая жизненная сила была в нем. Он умер, не израсходовав ее до конца.

Спустя три месяца ушла за ним и Бабушка.

Они не узнали, что вскоре началась война, что три сына и старший внук ушли на фронт, что двое сыновей – Викентий и Георгий – погибли. Павел вернулся невредимый. Катя отдавала все силы и средства, чтобы поддержать сестру, и Саша осталась жива. Теперь их уже никого нет.

Нет и дома напротив станции – его снесли. Нет сада-огорода, сирени, яблонь. Нет леса с чистым родничком, из которого Дед любил испить воды. Остались они на фотографиях в семейном архиве и в памяти Елены Кирилловны и других внуков, у которых сегодня свои внуки. Что будет для них источником душевных сил?

1998-1999 (?)

Примечания Т.К.Кудрявцевой