Эфроим Гулузкис: Очерки детства Виталия Козолупова

Рассказ этот написан не мной, а Эфроимом Гулузкисом. Поэтому мое авторство, да даже и не авторство, а просто черт знает что! запутался я! Козолупов - это моя настояшая фамилия, а Гулузкис - псевдоним. Или наоборот. И вообще, основной текст написан Гулузкисом, поэтому мои друзья меня долго так и звали: Гулузкис. А я откликался. Иногда не откликался. В общем, полная неразбериха.

... А в качестве второго доказательства я хотел бы привести здесь выдержки из очерков одного моего старого друга, Эфроима Гулузкиса, бывшего профессора Тель-Авивского университета, а ныне раввина в небольшом селении на Тринидад и Тобаго под названием, кажется, Sangre Grande.

ОЧЕРКИ ДЕТСТВА ВИТАЛИЯ КОЗОЛУПОВА

Автор: Эфроим Гулузкис, перевод с иврита: авторский.

"Пра-пра-прадед Виталия Козолупова, Спиридон, имел прозвище Казалепа, что происходит, вероятнее всего, от сочетания двух сербских слов: "казати" (говорить) и "лепо" (хорошо). Утверждается, что прозвище это ему дали черногорцы в начале прошлого века, когда во время военных действий Спиридон брал человека за грудки, поднимал его в воздух, и говорил: "Ну, ядрена шишка, кажи лепо, жить хочешь?" И, поскольку враг его совсем не понимал и ничего не отвечал, то он бросал его со скалы, приговаривая: "Я же тебя спрашивал". Эта пара слов, кстати сказать, единственная, когда либо выученная Спиридоном на каком-нибудь иностранном языке, так запомнилась его товарищам, что они и прозвали его Казалепа."

"При раздаче паспортов в советское время дед Виталия, Иван Казалепов свою фамилию потерял. Произошло это следующим образом. Иван, юноша приятной богатырской наружности, ухаживал за молодой машинисткой из милиции. Будучи человеком наивным, как все славяне [Эфроим писал статью для своего университета, поэтому позволял себе обороты, которые вряд ли употребил бы в жизни - ВК], Иван и не подозревал, что его возлюбенная любила ‘вождя мирового пролетариата’, г. Ленина, страстной любовью, граничащей с фетишизмом. Плохенькая фотография г. Ленина, вырезанная из старой газеты "Правда", висела над девичьей кроватью, и каждый раз перед сном девушка совершала некий обряд, суть которого состояла в целовании оборотной стороны фотографии, чтобы не попортить образ. Зайдя как-то в комнату в коммунальной квартире, где жила его подруга, Иван увидел портрет и громким голосом, как у всех Козолуповых [не у меня, увы - ВК], спросил: "А это что за гондон?" ("гондон", "презерватив", груб., простореч., Condom (англ.), Das Kondom (нем.) Свое название получил в 18 веке по имени доктора Кондома, который служил в Англии при дворе Карла II.) Эта фраза была услышана коммунальной общественностью и истолкована в том смысле, что молодая пара собиралась совершать сексуальные действия и искала средства для предохранения.

Как только любопытные соседи, сгрудившиеся перед дверью, обнаружили свое существование, приоткрыв дверь в комнату, неудачливому ухажеру пришлось выпрыгнуть во двор и убежать. Так бы и кончилась эта история, но через некоторое время Ивану нужно было получать паспорт в милиции. В Советском Союзе того времени при выдаче паспортов, зачастую, никаких документов не спрашивали. Делопроизводитель записал его фамилию через две буквы "о": Козолепов, а машинистка, признав своего бывшего возлюбленного, исправила ее на Козалупов, несомненно, желая ему досадить. В архиве семьи Козолуповых сохранилась прощальное письмо этой девушки, в котором она привела свой диалог с делопроизводителем:

- Зачем ты это сделала, ...? - А пусть знает, ... - Ну, ты, ..., хоть "а"-то на "о" исправь.

Вот так и получил Иван Козолупов, а с ним и все его потомки по сыновьей линии свою фамилию."

[Примечание ВК: Я недаром привел столь долгие рассуждения Фромы по поводу моей фамилии. Публикуя эти выдержки, мне бы хотелось покончить с обсуждением фамилий, псевдонимов и кто есть кто.]

"Виталий родился в обычной советской семье. С младых ногтей у него воспитывали любовь к так называемой родине, Советскому Союзу. [Ирония моего друга обращена здесь непосредственно ко мне. В то время, как он уже работал ассистентом профессора в Тель-Авивском университе, я тянул лямку старшего научного сотрудника в одном из московских НИИ. - ВК] Первые годы его жизни ознаменовались такими событиями, как двадцатый съезд коммунистической партии, находившейся тогда у власти, и полет первого русского в космос. Все это произвело неизгладимое впечатление на мозг юного мальчика, способности которого стали быстро заметны окружающим."

[Фрома, конечно, человек очень милый, и мой хороший друг. Но от его русского языка, претерпевшего изменения за столько лет эмиграции, меня иногда бросает в дрожь. Я оставил предисловие нетронутым, хотя и немножко подредактировал сами эпизоды. Фрома, не сердись. - ВК.]

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ. Виталик убегает из дома.

Вся эта история произошла летом 1958 года, когда Виталику исполнилось три года.

Лето обычно начиналось с того, что из подмосковного городка приезжал дядя Ваня на грузовике. В машину погружали какие-то вещи, стулья, коробки, однажды даже затащили холодильник. Виталика сажали в кузов вместе с кем-нибудь из взрослых, и – в дорогу. Иногда какие-то люди помогали переезжать на своей машине, "Волге" желтовато-белого цвета, тогда Виталика сажали в эту "Волгу", что не доставляло никакого удовольствия. Ну, а однажды бабушки взяли его с собой на электричке, и все, что запомнилось – как бабушке кто-то не уступил места, и она долго сердилась.

В грузовике трясло. По Москве приходилось ехать, прикрывшись брезентом, а то могла остановить милиция, ведь маленьких в кузов сажать было нельзя. Было очень здорово подглядывать в щелочку на московские улицы, на пыльную и жаркую Москву. Почему-то в этот день никогда не было дождя, а стояла пыль, которая набиралась и в грузовик. Хотелось чихать. Где-то в Болшево останавливались, ждали на переезде. К этому времени Виталик уже вылезал из-под брезента и разглядывал поезд, проходяший мимо. Иногда мимо проходили сразу несколько товарняков, тогда стояли дольше, и все считали вагоны. У самого большого поезда было 68 вагонов. В тот год Виталику очень хотелось, чтобы проехал какой-нибудь состав из ста вагонов, он только что научился считать до больше ста, но – не повезло.

Дальше они очень быстро проезжали какие-то дороги, станцию, и поворачивали к дачным участкам. От станции до дома был целый километр, так говорили взрослые. Это было очень далеко: сначала ехали вдоль каких-то гаражей, затем – подъезжали к дому тети Фроси, там была канава, в ней всегда стояла вода очень черного маслянистого цвета. Через несколько лет Виталику купили велосипед, и он свалился прямо в эту канаву. Нога – по колено – стала черновато-коричневатой, грязь засохла и было очень обидно. У дома тети Фроси грузовик делал поворот и поднимался в горку. До дома дяди Вани оставалось еще целых пять участков. Наконец, подъезжали к дому. Иногда Виталик просил выпустить его раньше, особенно когда машина буксовала у дома тети Фроси. Тогда он прибегал и первым объявлял о приезде.

В этом году бабушки опять поехали на дачу. Они привезли Виталика, а родители приехали позже, на электричке, после работы. Тетя Шура, жена дяди Вани, приготовила вареники с вишней, творогом и пустышки. Пустышками назывались большие круглые блины, на которые не хватило вишен. Они тоже были очень вкусными, но вареники с вишнями оказались самой лучшей едой, которую Виталик когда-либо ел в своей жизни.

День шел за днем. Родители приезжали по субботам, Виталик бегал их встречать под горку. Там однажды за ним погнался очень большой гусь, который вытягивал шею и преследовал Виталика, наверное, целый километр. Мальчик очень испугался, он пережил первый испуг в своей жизни и рассказывал об этом много лет спустя. Папа садился на корточки и ловил сына в свои руки, потом мальчик повисал на маме и начинал рассказывать обо всем, что случилось за неделю.

На неделе он оставался с бабушками. Баба Маня целыми днями раскладывала пасьянс и пела. Виталику очень не нравилось, как она пела, особенно "О чем, дева, плачешь, о чем, дева, плачешь, о чем, дева, плачешь, о чем слезы льешь?" Иногда мальчик подбегал к ней и смешивал карты, она очень расстраивалась, и чувство вины за это осталось у Виталика навсегда. Баба Маня была очень худой, особенно по сравнению с тетей Шурой, которая весила, как говорили, сто килограмм, а дядя Ваня был такой сильный, что поднимал ее на воздух. Иногда к бабе Мане приезжали приятели, старые большевики, они играли в карты целыми днями. Виталик запомнил одного старичка, который появился через пару дней и вошел со словами: "Приехал должок получить". Баба Маня очень часто ссорилась с тетей Шурой из-за Сталина, который, как понял Виталик, что-то очень плохое сделал бабушке. Сталина бабушка очень не любила, а любила Ленина, с которым она даже вместе работала.

Бабушка Сима была очень деловая. Она все время что-то делала: готовила еду, мыла посуду, видно ее совсем не было, появлялась она только, когда звала на обед. Она была тоже очень худенькая, но на этом ее сходство с бабой Маней заканчивалось. Они часто ругались, а потом быстро мирились. Бабушка Сима ездила в Москву, ходила на станцию и в карты не играла. Она собирала грязную одежду и выносила горшок. Иногда она давала Виталику по попе, было больно и обидно.

В этот день Виталик пошел погулять. Обычно он играл около дров, на поляне у дома. Но тут он решил сходить подальше, к дому тети Фроси, откуда оставалось уже совсем недалеко до поляны. Поляна выходила к железной дороге, за которой и был пруд. Подойдя к рельсам, Виталик остановился. Сердце забилось в его груди, потому что электрички всегда казались страшными и таинственными, а баба Сима обещала его наказать, если он пойдет к железной дороге. Затаив дыхание, он быстренько перебежал по шпалам, стараясь не упасть, все-таки упал, но ударился не сильно. Дальше тропинка шла к пруду. По дороге Виталик встретил какую-то девочку, которая спросила, куда он идет. Виталик гордо ответил: "На пруд купаться",- и побежал дальше.

На пруду было много народу. Лето стояло жаркое, и отдыхающие сидели по всему берегу. Виталик решил забраться на мостки, разбежаться и нырнуть. Страшно ему не было, хотя плавать он не умел. Но поскольку он еще никогда самостоятельно в воде не был, он думал, что плавать очень легко – так же как ходить, ведь никто из взрослых этого не боится. Виталик снял сандалики, залез на деревянные мостки, и побежал. И в момент, когда уже коричневатая торфяная вода показалась перед ним, он услышал крик бабы Симы.

Баба Сима взяла его за руку и повела домой. По дороге она ничего ему не говорила, и от этого было еще страшнее. Она только произнесла: "Вот, нашелся"- каким-то дяде с тетей, и пошла дальше.

Дома ждали все. Тетя Шура, большая и добрая, что-то говорила. Баба Маня стояла молча, а Наташка, внучка тети Шуры, играла в песочнице. Дядя Ваня уже пришел с работы. Увидев Виталика, он пошел в дом, вынес солдатский ремень, положил мальчика через колено и выпорол. Наверное, было больно. Но он этого не запомнил. Запомнил он лишь Наташку, играющую в формочки, и маму, которая приехала на выходные и очень расстраивалась, услышав всю историю.

Вечером дядя Ваня выпил, как обычно, стакан водки за ужином, потом еще один. Он стал добрый, сел смотреть телевизор и прижал мальчика к себе. Ремень висел на стене, напоминая о себе еще много лет.

[Дальше Фрома рассуждает на тему о соответствии провинности и наказания, пытается пронализировать мои воспоминания, доказывая, что чувство стыда играет более значительную роль, чем телесное наказание. В общем, научная тягомотина. Я эту часть опустил. - ВК]

ЭПИЗОД ВТОРОЙ. Мама застает ребенка с книгой.

В семье Виталика было очень много книг. Так называемой интеллигенции того времени было свойственно собирать библиотеки.

[Примечание ВК. У нас с Фромой были многочисленные дебаты по поводу того, что такое интеллигенция. Хотя приведенная выше фраза мне и не нравится, я решил ее оставить, чтобы дать большее представление об авторе.]

Виталик жил с родителями и бабушками в хрущевской квартире на окраине Москвы. Бабушки были на пенсии, а родители работали в разных советских учреждениях: отец был ученым, работал в Академии Наук, а мать - библиотекарем в районной библиотеке. Именно она и начала читать ему книги, еще когда он не вылезал из кроватки. Мама читала ему Чуковского и Маршака, русские народные сказки и братьев Гримм. В доме была хорошая библиотека. Собирать книги начала еще баба Маня. Однако, в 1938 году, когда мама Виталика была еще совсем маленькой, баба Маня неожиданно ночью исчезла. Мамин папа сказал, что баба Маня уехала в дальнюю командировку по заданию партии, и вернется еще очень не скоро. На дворе стоял мороз, был январь, мама ходила в первый класс школы и любила свое счастливое детство. Через некоторое время мама Виталика переехала жить к тете, квартира осталась без присмотра, и все книги из нее пропали.

Мама уехала со своим папой в эвакуацию на Урал, вернулась после войны, поступила в Московский Университет, где и познакомилась с будущим папой Виталика. Через несколько лет баба Маня вернулась из Игарки, где она жила до 1955 года, и еще через два года поселилась в Москве. Виталик помнил первые годы после появления бабушки в их доме. Она была странной: собирала сухари в подушку и тайком облизывала сковородку из-под яичницы, когда никто не видел. Вторая бабушка, казалось, жила с ними всегда.

Мама Виталика была очень близорука. Когда Виталик подрос, он узнал, что у мамы зрение – минус шестнадцать. Сказалось военное детство. Мама очень любила читать, наверное, поэтому она и пошла работать в библиотеку. Когда Виталику еще не было трех лет, она прочла ему "Снежную королеву" Андерсена. Кай и Герда совершенно не запомнились мальчику. Но сама снежная королева просто потрясла его, настолько, что она стала ему видеться по ночам.

Окна детской выходили в сад, оставшийся от деревень, которые когда-то стояли на месте хрущоб. И каждый вечер, когда Виталик ложился спать, когда мама целовала его, склонившись над кроваткой и оставив его одного, ему чудилась Она. Она, снежная королева. Она вставала на улице, вырастала до второго этажа и придвигалась к окну. На Ней было длинное белое одеяние, струившееся мягкими складками, Она была как мама, но только очень страшная. Лица Ее не было видно, даже когда Она вплотную придвигалась к кроватке и склонялась над мальчиком. Виталик силился закричать, но голос куда-то пропадал, даже вздох застревал в груди у ребенка. Ему хотелось перелезть через бортики деревянной кроватки, он умел это делать днем. Но ночью, в присутствии белой гостьи, руки и ноги отказывались слушаться, они становились тягучими как сгущенное молоко, как сама снежная королева.

Он не спал бы часами. Но обычно мама приходила к нему посидеть у кроватки, снежная королева исчезала, и мальчик засыпал.

В доме любили читать. Баба Маня читала без остановки. Она прерывалась только на обед или на пасьянс. Иногда она выходила в город. Тогда она пропадала в букинистическом магазине. Обычно она приходила пустой, но, бывало, и приносила какую-нибудь покупку. Она торжественно ставила книжку на полку и говорила: "Ну вот, теперь только пятого тома не хватает". Баба Маня втайне хотела собрать библиотеку, которая была у нее до всех пертурбаций. Но несколько тысяч томов пропали в водовороте событий. Были ли они разодраны на самокрутки, разворованы шустрыми людишками в первые годы войны или попали нетронутыми в дом какого-либо эмгебешного начальника, так никто никогда и не узнал.

Мама брала новую книгу первой, как только баба Маня приносила ее. Она читала, когда уже все ложились спать, после того как рассказывала очередную детскую сказку или песенку Виталику.

Мама была коммунисткой. Ее лицо светилось, когда на улицу выходил первомайский парад. Она ходила на демонстрацию, как на самое большое торжество в ее жизни. Самой любимой телепередачей Виталика, когда он чуть подрос, стали парады на Первое Мая и Седьмое Ноября. Телевизор был маленький, с большой круглой линзой перед экраном. Линза стояла на подставке, похожая на аквариум. В телевизоре шли войска различных родов, боевая техника, генерал на трибуне махал всем рукой, а диктор объявлял: "На площадь выходят отличники боевой и политической подготовки...." - "Ура!" - заглушали крики конец фразы. "Я хочу, чтобы ты стал хорошим биографом Ленина", - как-то сказала Виталику мама.

В доме книги Ленина занимали отдельную полку. Стояло второе собрание сочинений, которое считалось почти библиографической редкостью, поскольку в нем можно было найти статьи, не вошедшие в третье, не говоря уже о четвертом собрании сочинений. Некоторые из этих статей не вошли и в пятое, полное собрание сочинений Ленина, вышедшее, когда Виталик уже ходил в институт. Эти книги бережно хранили, и к ним обращались в случае неообходимости найти историческую справку. Так же бережно в доме хранились книги Сталина.

Автор позволит себе сделать здесь небольшое отступление. В русских интеллигентных семьях [в этом абзаце я ни слова ни изменил - ВК] любовь к книгам становилась патологической. Книгу любили за то, что она – книга. Кому в семье реабилитированного старого большевика нужно было полное собрание сочинений Сталина? Его никто не читал, никто никогда не открывал, и даже Виталик, в годы студенческой любознательности, не прикоснулся к этим книгам. Автор может объяснить этот факт только почитанием печатного слова. В такой семье выбросить книгу, порвать ее или испачкать считалось грехом. Даже книги, случайно попавшие в дом, оставались в нем навсегда. Их никогда не читали, или, прочитав, говорили: "Вот, смотри, Виталик, очень плохая книга",- и плохая книга оставалась стоять на полке. С нее бережно вытирали пыль, и мысль о том, что можно было бы книгу просто выбросить, казалась кощунственной. Да нет, она просто не приходила в голову.

[Здесь Фрома немного неправ. Такие мысли приходили в голову моей маме, и она даже выбросила несколько книг при переезде. Но на Сталина, похоже, не поднималась рука. ВК]

Как я уже писал, мама читала Виталику книги с самого раннего детства. "Буря мглою небо кроет", - и, едва научившись говорить, он продолжал: "Вихли снежные клутя". Став постарше, он мог для забавы выучить всего "Евгения Онегина". Словом, литература окружала его.

На дворе стоял февраль 1959 года. Виталику было три с половиной, и он уже играл в конструктор, который привез ему отец из заграничной командировки. Однажды мама оставила его в комнате одного и ушла на кухню. Она была уверена, что мальчик занимается конструктором, и решила ему не мешать. Виталик сидел тихонько в своей комнате, настолько тихо, что мама могла бы забыть о его существовании. Через час она решила посмотреть, что мальчик делает. Она застала его сидящим на полу и читающим книгу. Это были русские народные сказки с картинками. Мальчик водил пальцем по строчкам и читал вслух. "Что ты делаешь?"- спросила мама. Она не поверила, что сын научился читать, ведь его никто никогда не учил. Она решила, что он просто запомнил сказку и повторяет ее наизусть. Она дала ему другую книгу, которую купила только вчера, и еще не успела прочитать ребенку. Виталик стал ее читать, водя пальцами даже не по строчкам, а по картинкам. Мама в изумлении присела.

Чтение стало его страстью. Родители пытались его ограничить, но он читал жадно и быстро, словно ему не хватало времени. В шесть лет он забирался под одеяло, и, когда родители были уверены, что мальчик спит беззаботным сном, он включал фонарик и читал, читал...

[Рассуждения на тему "Литература как средство отвлечься от трудностей жизни" я опускаю. - ВК]

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ. Папа на работе.

[Я решил не помещать этот эпизод по очень простой причине. Эфроим в этом эпизоде в большей степени пытается не описать мое детство, а рассказать об интригах внутри Академии Наук 60-х годов. Я приведу только одну фразу из этого эпизода, которая мне всегда очень нравилась. ВК]

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ. Бабушка Маня раскладывает пасьянс.

Пасьянс никогда не сходился. Даже если он сходился, у бабы Мани оставалось чувство, что что-то не так.

Пасьянс назывался "косыночка". Он напоминал бабе Мане стаи птиц, летевших тогда длинными треугольниками на юг, а летом - возвращающиеся на север. Или наоборот, возвращающиеся на юг. Птицы летели туда, где лучше. Баба Маня смотрела на них и думала, что где-то живут ее родные и любимые. Вечером, в темноте, она перечитывала письма, которые хранила все семнадцать лет. Ее писем не сохранил никто.

Теперь Баба Маня никуда не спешила. Впереди у нее была вечность. Короли и дамы стали карточными персонажами, которые можно было легко перемешивать, тасовать и раскладывать в любом порядке. Их власть кончилась. Бабе Мане очень хотелось, чтобы пасьянс сошелся. И она немного жульничала. Она любила подсматривать следующую в колоде карту прежде, чем принять решение. Это, в общем, ничего не меняло, но зато давало уверенность, что решение принято верно. Бабушке становилось спокойнее, и она доставала новую карту. Если пасьянс совсем не сходился, то она начинала раскладывать другой. Пасьянсов она знала множество, но раскладывала лишь три-четыре, наиболее понравившихся.

Иногда ее приглашали на собрания молодежи. На этих собраниях она рассказывала о революции, о Владимире Ильиче Ленине, о строительстве советской власти в Воронежской губернии. Виталик слышал, что бабушка была помощником Бухарина и хорошо знакома с его женой. Кто такой был Бухарин, Виталик не знал, поскольку имя это произносили дома полушепотом и в детали не вдавались. Со временем воспоминания бабы Мани на встречах с пионерами становились все сдержаннее, и уже ко второй половине шестидесятых годов она отказывалась ездить куда-либо, ссылаясь на здоровье. Одно время к ней зачастили из издательства, говоря, что хотят написать биографический очерк. Работников издательства она называла "дамочками". В этом слове чувствовался какой-то странный оттенок, который Виталий понял только через двадцать пять лет.

По праздникам она писала письма. Начинала она задолго до праздника, составляя длинный список. В нем было более двухсот фамилий, которые баба Маня аккуратно переписывала из записной книжки. С годами список стал уменьшаться; показывая старые фотографии, она часто говорила: "Вот на этой – живые только мы с Любочкой". Фотографий было много. Они хранились в бархатных альбомах с металлическим изображением Кремля. Там были фотографии из далекой Игарки. Мощь сибирских рек восхищала Виталика. "Вот это - Енисей." - иногда показывала фотографии баба Маня. "А это вот деда Володя ко мне приезжал." Деда Володя жил отдельно. Говорили, что он женился второй раз и у него есть две дочки. Их никто никогда не видел. А вот сам деда Володя однажды даже жил с бабушками на даче. Он водил Виталика за грибами и рассказывал ему удивительные истории. Он, вообще, был большой фантазер.

В январе 1938 он, занимая пост главного инженера крупного автомобильного завода в Москве, пришел к своему начальнику и сказал: "Так и так, жену забрали. Я хочу идти с повинной." "Ты что, Володя, ох..л? Сиди тихо. Никуда не ходи. Может, пронесет." Пронесло. В те годы многие браки не оформлялись, и формально они не были расписаны. Баба Маня на следствии его не упомянула. [Этот абзац, признаюсь, я написал сам. ВК.]

Иногда к бабе Мане приезжали гости. Они весело сидели за столом, очень часто играли в карты, и никогда не говорили о прошлом.

Виталик не знал, что делала его бабушка последние семнадцать лет перед приездом. Он знал лишь, что она жила вначале в Решетах, потом в Игарке, где было очень холодно. Бабушке приходилось ходить на службу несколько часов, и раза два она чуть не замерзла. Виталик представлял себе пустынное белое пространство, полярную ночь и бабушку, идущую на станцию. Ей очень хотелось спать, она ложилась в снег и засыпала. Ей начинали сниться родные: муж, дочь, сестра, неродившийся еще Виталик. Однажды она сказала: "А в Игарке было намного труднее. Когда нет работы, то сложнее выжить."

Сейчас у нее работы не было.

Баба Маня очень любила своего единственного внука. Ночью она подходила к кроватке и целовала его, думая, что он спит. Она восторгалась его сообразительностью и сердилась, когда баба Сима ругала его. Она никогда не заставляла его писать "Я сегодня опять играл со спичками", втайне она считала такие меры наказания жестокими. Как и любая бабушка, внука она боготворила. Как и любая бабушка, она боготворила его по-своему. Потом, когда Виталик перешел в восьмой класс, он стал стесняться этой любви, бегать от бабушки и грубить. Но тогда, до школы, он проводил с ней практически все время.

Эфроим Гулузкис: Очерки детства Виталия Козолупова

Андрей Косоруков: другие произведения.