Рассказ первый

  - Витюша, Вы читали на прошлой неделе в "Вечорке" - одна девушка, лет семнадцати, пошла в ресторан, познакомилась с молодым человеком такого же возраста, потом пригласила его домой. Он пришел и видит: радиоаппаратура... вообще, богатая квартира, живет она с бабушкой, родители где-то за границей. Он ей на следующий день звонит - ее нет, день нет, два нет. Он бабушке и говорит: "Я срочно должен ей одну вещь передать, я зайду", - "Заходите". Он приходит, бабушка ему открывает дверь, а он говорит: "Сейчас буду у вас делать обыск", - она: "Но ведь ордер нужен". - "Никакого ордера не нужно, я вот понятых привел". И входят два его друга, бабушке рот заткнули, унесли радиоаппаратуру на шесть тысяч семьсот пятьдесят рублей. Да...Потом родители стали этих ребят выручать - справки достали, что они как раз в это время были в техникуме. Ну что это такое? Не знает ни кто он, ни где учится - пригласила домой?! Вот раньше, когда я была молодая, только школу закончила, работала машинисткой на Петровке, 38. Так у нас ничего не было: ни квартир, ни дач - мы после работы забегали поесть, полтинник или рубль в карман - и к ребятам. Но все своих знали, была своя компания: Коля Шмаков, футболист, еще Ваня, тоже спортсмен... И не то, что сейчас - если ты спортсмен, так нос кверху, и к тебе уже не подойти - а такие же ребята.

  Так они нам говорят: "Девчонки, приходите сегодня на футбол, билеты будут". Мы приходим - вот здесь, недалеко, "Динамо", они нам билеты - и на поле. Потом все вместе выходим - и в ресторан, но все просто, водки не брали, по полстакана вина - красный или черный мускат тогда был - и фрукты.

  Да, это сейчас шпану не отличишь. А тогда мы знали - у нас два района таких было: Красная Пресня и Марьина Роща - если оттуда парень - шпана. И мы их стороной обходили. А мне на работе говорили: "Катя, если увидишь где - стоят, то ты не бойся, иди прямо на них; скажи - Ребята, подвиньтесь, я пройду, - тогда тебя пропустят. А бежать - так они за тобой погонятся, и будет еще хуже".

  И правда, однажды так и получилось. Идем мы с подружкой поздно, в два часа ночи, по Грузинам - а мне говорили: "Не ходи, тут бандиты", - и они как раз стоят. Я только: "Аня, не бойся", - а та: "Я боюсь", - я: "Не бойся, иди прямо". Она побежала, а я: "Ребята, подвиньтесь", - так те смеются: "Ишь, смелая", - пропустили, а ей вслед закричали, чуть не погнались. Я потом ей и говорю: "Вот видишь, я права была".

  А видела я их, воров - время было такое. С нами на одной квартире жил вор-карманник. С шестнадцати лет воровал, до сих пор ворует, хотя уже за пятьдесят. Он сейчас в Туле, ему черту определили. А такой хороший парень. Уж ему участковый говорил: "Иван, выйдешь, я тебя в Москве пропишу, работу найду, только не воруй". Так вот вышел он, мать у него торговала где-то, деньги имела, ему - сразу пятьсот рублей, чтобы купил себе что-нибудь. А он месяц проработал, и деньги-то ему не нужны, а попался - в трамвае за самопиской полез. Он говорит потом: "Ну зачем она мне, самописка? Так нет - руки сами тянутся".

  А еще жили с нами два брата, те сейфы открывали. Жили мы тогда на Палихе. Помню, вышел один, так все сразу: "Константин вернулся, - и соседка наша выбегает, как услышала - сразу белье снимать, что сушилось. Он выходит и говорит: "Ты что ж это белье-то снимаешь? Недосохло ведь". А она сразу красная стала... А Коська ей: "Ты давай белье обратно повесь, ты знай, что мы где живем, там не воруем. И пока я здесь - никто у тебя воровать не будет. Можешь хоть все замки с сараев снять - ничего не пропадет". И правда, у них порядок был.

  А еще перевидала уголовников - сидела я. Во время войны шесть месяцев просидела. Да суда надо мной не было - за мужа сидела. Как раз тогда я вышла замуж.

  Муж мой, Жора, из семьи с достатком был, жили они в Столешниковом, где тортовая. Мебель вся карельской березы, все дорогое. Работал он начальником в нефтяном управлении, и как война началась я туда к нему из МУРа перевелась, тоже машинисткой работала.

  Вот однажды, помню, выхожу я в обед, а внизу, у пропускной, мой муж с каким-то майором стоит. Он мне: "Куда?", - а я: "На рынок за клубникой!" Потом вечером мне и говорит: "Собирайся, нас в гости приглашали". Ну я, хоть и не очень хотела, поехала... Куда-то на Киевское шоссе. Приехали, садимся за стол: все на столе из воинского пайка, еды много, а мой муж - чуть рюмку выпьет - и с какими-то ребятами в коридор, о чем-то договаривается. На следующий день он и говорит: "Меня тут на работу в часть приглашали, в Загорск - помнишь, майор-то ко мне приходил?" А у него, как война началась, персональную бронь сняли, оставили общую. И он мне: "Чего на войну-то идти, я лучше в части в Загорске буду". Я ему говорю: "Ну как тебе удобнее, так и делай".

  Пришла ему повестка из военкомата - он как доброволец идет на фронт. На работе его проводили, он уехал в Загорск и сказал: "Ты не приезжай, я сам приезжать буду". И вот как-то прихожу я с работы, ко мне соседка: "Были из военкомата, искали Георгия Вениаминовича". На следующий день то же самое. Потом соседка сказала: "Ты бы лучше уехала отсюда к родителям, чтобы тебя не теребили". И я поехала к родителям на Палиху.

  Проходит несколько дней, стучат - а у нас условный стук был в стенку около окна. открываю дверь - солдат: "Муж вам паек прислал". Оставляет рюкзак - а там хлеб, тушенка. Что за паек?.. Через несколько дней - другой солдат. И так приносят и приносят - что делать, я и не знаю - дать кому-нибудь нельзя, а самим уже много.

  Проходит несколько месяцев. И вот возвращаюсь с работы, стоит около дома Коля - а я его знала, еще когда в МУРе работала. "Ты чего?" - "Проходи в дом". Ну я поняла, засада, Жору ждут. Прохожу в дом - там сидят, я их тоже всех знала. Откуда они узнали, что Жора сегодня должен прийти?..

  Часов в десять - стук. Я - открывать, а мне: "Сидите, мы сами откроем". Слышу в коридоре: "Руки вверх!" А действительно, Жора с оружием был. Он входит, улыбается: "Катя, не беспокойся, все уладится". Тогда вызывают две машины, его - в первую, меня во вторую посадили - и повезли на Петровку. Вижу, доехали, его - вперед, потом меня высадили. И попала я к следователю, я его тоже знала. Он все напирал вначале, что я Георгию командировки печатала. А я говорю, что он не хуже меня печатает. Потом - в предвариловку, там Михалыч сидит: "Кать? Ты как сюда попала?" - "Да за мужа" - "Ну ты туда не ходи, там бабы дерутся, сядь здесь. А если начальство пойдет, то за голову возьмись, будто болит".

  Ну, следователь ничего толком не расспрашивал. Потом посадили в машину, повезли. И так долго везли, что я решила, что в Дмитровскую, за город везут. Но оказалось, что они просто кружили и привезли меня на Лубянку. Я тогда надзирательнице и говорю: " Что, повысили?" - она: "Откуда знаешь?!" - "Да вот с Петровки на Лубянку привезли".

  И как меня на воронке привезли, запихнули прямо в бокс. А там так было: много-много боксов, и только потом по номерам. Я сначала в боксе с немкой сидела, политической, интеллигентная такая женщина. Сижу и слышу Жорин голос, а как сказать ему, что я здесь - не знаю. Тогда эта немка, как же ее звали?.. Карловна... и говорит: "Ты громко крикни, что в туалет хочешь - он и услышит". Я так и сделала. Обратно иду, он поет: "Милая, не скучай..."

  Потом попала в камеру. Много политических тогда было - одна женщина замуж вышла за работника ирландского посольства. Он и паек получал, и все вплоть до ниток, а потом уехал с английской миссией. Она пришла в посольство, а ей говорят: "Если хотите, чтобы паек остался, приходите к нам горничной работать". Она подумала и согласилась - а то бы паек пропал. В тот же день звонят ей с Лубянки: "Прекратите работать в посольстве". Она отвечает: "Хорошо", - а сама пошла. На второй день опять позвонили. На третий день приходит она домой, у ее сестры гости (Знаменские были, генералы разные). Она - за стол, приходят трое штатских. Проверили у всех документы, а ей сказали: "С вещами пройдемте с нами". И дали ей статью за измену Родине. Да, верно, 58(12). А за что? И вот она как-то уходит из камеры - ее дело решали. А как тройка решит, так сразу же в пересылочную и отправляли, семьям ничего не сообщали. И вот она мне говорит: "Я потом в туалет пойду, ниточку оставлю. Сколько узелков там будет - на столько меня осудили. Если на волю попадешь, передай родным по такому-то адресу". Я потом пришла, так там десять узелков и пять сбоку. Да, да.

  А когда в камеру приходили, так первым делом вопрос: "Как на воле?" - то есть, на фронте. А я и не знаю, ведь уже несколько месяцев сидела.

  Однажды иду я по коридору. Навстречу мне кого-то ведут. Тогда охранники закричали: "Стой, лицом к стене!" - не положено, чтобы встречались. А я видела - это сестра двоюродная. Ну я думаю: "Я за мужа, хорошо, а она-то за что?"

  По этому делу всего двести сорок человек проходило. Можешь себе представить? Хорошо, родителей не забрали.

  И вот меня как-то вызвали с вещами, вхожу: следователь, прокурор - сидят, как в президиуме. Два стола сдвинуты, и там тридцать томов дела. Я думаю: если начну читать, так за всю ночь не прочитаю. Взяла первый том. А прокурор говорит: "Пусть прочитает, где на нее показания. Остальное ее не касается."

  Так что оказалось? Майор этот, Виктор, был дезертир. Удрал он с фронта вместе со всеми документами, штабными печатями, бланками. И тут они выписывали себе обмундирование, пайки сразу на десять человек (а всего-то их шестеро) - и жили совсем не в Загорске, а снимали квартиру в Москве. Все это продавали за городом - там можно было. и деньги у них были большие. Однажды приходит он с этим Виктором, достает двадцать пять тысяч: "Купи себе шубу". Я ему: "Откуда у тебя деньги?" А он: "Я взял зарплату у всех солдат, сказал пусть жена себе шубу купит - а я потом отдам".

  Так сколько мне дадут - неизвестно. Мать ходила к адвокату, был тогда в Москве хороший адвокат - он ей сказал: "Не беспокойтесь, ее скоро выпустят, ее держат, чтобы дальше ничего не шло, для изоляции". То же мне и следователь на Петровке говорил: "Тебя, Катя, долго держать не будут".

  А еще он мне сказал: "Если попадешь к уголовникам, то не говори, по какой ты статье, скажи, что за прóгул. А то бить будут, темную делать, в парашу головой засунут". Тогда во время войны за прóгул 6 месяцев давали.

  Потом попала я в Бутырку (а перед этим отсидела на Таганке и в Новинках). Сказала, как следователь посоветовал - уголовники меня сразу нормально приняли. Места там не было, спали друг на дружке, тогда много людей сидело. Я примостилась у самой двери, поставила узелочек. На второй день начальница входит: "Как фамилия?" - "Копылова" (а я мужа фамилию не брала, а то ребята в его фамилии - Бездольный - первую букву на "П" изменяли и дразнили). И вот вызывают меня в общую комнату, она приходит, смотрю - Юлька, работала у нас на Петровке физруком. "Ты за что?" - "Да вот за мужа" - "Ну ничего, скоро выпустят".

  И вот выпустили, тот же следователь, что и забирал, говорит: "Вы уж нас извините, ничего другого нельзя было сделать". А когда он меня брал, у него ромбы на рукаве были, а теперь сменили - уже погоны. "Но Вы, - говорит, - идите домой и не рассказывайте, что у нас тут творится". А сидело тогда очень много, тюрьмы забиты были.

  И вот суд, Жоре дали десять, Виктору - расстрел. Поместили Жору в пересылочную на Красной Пресне. Ох, и намучилась я с ним. Через день носила передачи: тогда не так, как сейчас, по алфавиту - а можно было в любой день. А была эта тюрьма далеко, до Красной Пресни, а там через поле, где сейчас новые дома.

  На третий день прихожу я к нему, даю сумку охраннику, а тот мне обратно пустую возвращает и на дно показывает - записка, мол. Я удивляюсь - охранник! - а он мне говорит: "Григорий Вениаминович у нас как начальник, он нас вашими передачами подкармливает".

  И вот три месяца он там пробыл. Распределяют в лагерь - а он в этот лагерь не хочет, распределяют в другой - не хочет, можешь себе представить? Наконец, выбрал он Молотовск, сейчас Северодвинск, в Архангельской области, там строительство шло.

  Поехала я к нему, взяла с собой продуктов - не поднять. Мне тогда дали две поллитры водки, сказали: "Приедешь, дашь одну носильщику, он тебе все куда-угодно отнесет". Дали мне еще записочку в поезд - и поехала я в мягком вагоне для военных. Там тоже не все военные, а только высший комсостав. Приехала в Архангельск, потом в Молотовск, выхожу - ни одного человека. Потом вижу: идет кто-то, говорю: "Помогите мне дойти до строительства, а то я чемодана поднять не могу, я вам продуктов, денег - что хотите - дам". А он отвечает: "Я эвакуированный из Ленинграда, у меня тоже сил нет". Я ему: "Ну помогите, продукты вам нужны". Донес он мне все до строительства, остался с вещами внизу. Я поднимаюсь наверх, а мне говорят: "Вы жена Бездольного?" - "Откуда вы знаете?" - Да он говорил, что жена приедет. А где Ваши вещи?" - "Внизу оставила" - "Да бегите скорее, пока их не унесли".

  Я бегом вниз, а тот человек стоит, - хороший, порядочный оказался.

  Я у начальника спрашиваю: "А где муж?" - "А он сейчас на работу, ждите". Проходит некоторое время, слышу оркестр. "Это Вашего мужа встречают." - "С музыкой?!" - "Да, он взял трудновоспитуемых подростков, и их теперь с работы встречают с музыкой - мол, хорошо поработали".

  Приходит Жора. "Что ты мне привезла? Мне этого не надо - я вместе с поваром живу. Пойди все продай". - "Да я не умею". - "Пойди на базар, продай спекулянтам. Купи на все деньги водки - пять литров. Только спроси: вода это или водка? - а то подсунут воду. Скажи, что на строительство заключенным несешь." - "??"" - "Делай как я говорю. Пойдешь ко мне - будешь каждому охраннику давать по пачке сигарет".

  Я пошла на рынок, все продала. Подхожу на базаре, хочу купить водку. "Это у вас вода или водка?" А все бутылки сургучом красным опечатаны. Продавец мне в ответ трехэтажным. "Да я заключенным". -"Заключенным? Ну тогда ко мне домой пойдем. А здесь, конечно, вода". Сделала как Жора сказал, дала каждому охраннику по пачке сигарет - каждый дверь открывает, улыбается и дальше показывает. Дошла я до какой-то котельной. Вижу, сидят люди, Жора, ящики накрыты белой бумагой - говорят: "Должен же быть у нас праздник когда-нибудь".

  Потом он там в джазе устроился, на другие строительства ездил. Там и остался. Большой человек, иногда в Москву сейчас приезжает. А Виктора не расстреляли, сослали в Комсомольск-на-Амуре. Он там начальником строительства сделался. Вот уж кто на самом деле изменник Родины. А теперь там большой начальник.

  

   Рассказ второй

  Во время войны попала я на работу на фабрику-кухню на Красносельской. Было это так.

  16 октября, когда все бежали, нам тоже сказали, что работы не будет - устраивайтесь, как хотите. Я на улицу вышла: ни одного человека - ни наших, ни немцев. Все бежали. У моей сестры, а работала она на Втором часовом заводе, директор - собрал зарплату всех рабочих, все убрал в машину, даже скатерти бархатные и драпировки снимал. Но рабочие ворота сломали, а его избили, вряд ли отошел.

  Это потом стали обратно возвращаться. А пока никого нет. Вижу: Жорка несет вот такой кусок масла. Я ему: "Ты откуда?" А он: "Сейчас все даже по корешкам дают, карточек не надо. Я вот корешков на улице насобирал - и получаю". (А карточка кончалась - корешок выбрасывали).

  Так вот, надо мне на работу устраиваться. Я прихожу в райотдел свой, мне там начальник (он тоже раньше на Петровке был) и говорит: "Иди на фабрику-кухню администратором зала работать".

  Я первый день пришла, работы никакой нету - должна у стенки стоять и следить: вдруг у посетителя какие претензии будут. Тогда официантка ему скажет: "Подождите, я сейчас администратора позову", - а я уже должна разбираться. И первый день, Витюша, до смешного ничего не делаю, официантки мне в конце дня по десятке приносят: вроде как они получили, а я нет.

  На другой день директор мне говорит: "Екатерина Григорьевна, если Вы сейчас не заняты, то накройте у меня стол на трех человек. Должны приехать из райкома".

  Ну, я к шеф-повару: "Три порции для райкомовских".

  Накрыла стол, как сейчас помню - навага, масло, сметана, первое... и жду. Вижу: один пришел, второй, а третьего-то нет. Я беспокоюсь, что все остынет. Они поели, а потом директор мне говорит: "Уберите". Я вхожу в кабинет, а одна порция так и не тронута. Я директору: "Что, один не пришел?" А он отвечает: "Это я для Вас заказал, пообедайте". Я думаю: "Что это он меня кормит?" Есть не хотела тогда, только навагу, масло для матери забрала.

  Спускаюсь вниз (а фабрика-кухня большая, двухэтажная была), там шеф-повар: "Екатерина Григорьевна, что обедать будете? Какой салатик сделать?"

  И вот каждый день я с полными сумками ухожу, с деньгами, вина можно было взять - в бочонке было, так мне: "Хотите вина?", - и отливали.

  А после работы я к заведующему райотделом заходила. Так через несколько дней он меня спрашивает: "Что это ты все сумки таскаешь?" А я ему: "Да вот, понять не могу, все что-то дают". Он как засмеется: "Они, - говорит, - решили, что это я тебя следить за ними приставил. Поэтому тебе все дают, и милиция тебя пропускает. Так ты бери, а они и дальше пусть думают- лучше, чем на карточке сидеть".

  Под конец там у меня даже свой стол был - вечером я его обслуживала. Приходили все одни и те же: директора, райкомовские. После я скатерть приподнимала - там мне двести, триста рублей оставляли.

  Вот так, Витюша. Потом я еще много где работала. А долго была в бюро районном, что карточки раздавало. Знаешь, до войны-то карточек не было, они только во время войны появились. Проработала я там, недалеко от "Эрмитажа", до сорок шестого года. Занимались мы тем, что раздавали карточки по спискам организациям. И все учитывается, если украдешь, значит, кому-то не достанется.

  Через несколько дней вызывает меня главная по району. Как же ее звали?.. Фамилию хорошо помню - Ананьева, а имя забыла. Прихожу, сажусь напротив - молодая женщина, лет тридцати. И вот она мне говорит: "Зайди вечером ко мне домой". Что делать? Зачем в гости зовет?

  Прихожу к ней, вижу: стол богатый накрыт - а время было под конец войны, по карточкам первой категории выдавали 600 грамм хлеба - а тут все есть. Сели за стол, она и говорит: "Хочешь хорошо жить? Только не воруй, а то посадят. Ты так делай..." - и научила. В то время, если кто увольнялся, то карточку сдавал, и ему заполняли форму N 7 - что осталось получить за месяц. Он с этой формой приходил на новое место, ему там карточку заводили, а старую мы перечеркивали и сжигали. Ананьиха-то мне и сказала: "Так зачем карточку-то сжигать? Ты ее оставляй".

  И так до конца войны жила я, все у меня было.

  А была у нас девица, так та совсем обнаглела, спекулировала карточками на базаре. Она как работать стала, в пальтишке осеннем была, а прошел месяц, встречаю ее - в шубе идет. Я сразу и не признала: "Ленка, это ты?" А она отвечает: "Да вот, полковник ухаживать стал". А потом мы узнали, что она на базар с карточками ходит. И до того обнаглела, что когда милиционер ее погнал (пожалел сначала), то она просто на другой конец перешла. Он ее второй раз погнал, она снова на базаре осталась. Так ему это надоело, он ее и забрал. Десять лет ей дали.

  А под конец войны инспекторы стали каждый день приходить. И знаешь, как изловчились? Инспектор список читает, какие карточки перечеркивать надо и сжигать, а они одну карточку перечеркнут, а следующую - на коленку.

  Вот только рабочих жалко было. Ведь все голодали, а помочь ничем нельзя. Ведь если дашь буханку кому - так сразу спросят: откуда? И даже когда муж мой воровал, у нас хлеб дома гнить начал. Только что и могла - девчонку соседскую подкармливать.

  

   Рассказ третий

  - И как живут, откуда деньги... Я уже ничему теперь не удивляюсь.

  Было это в 47-м году. Я тогда работала в издательстве младшим редактором. И попала с холециститом в больницу. А рядом со мной лежала одна женщина, сама работала в управлении комсомола, где-то на улице Коминтерна, сейчас проспект Калинина, кажется, не помню. Жила она неплохо, муж в отделе кадров Кремля работал, а дом у них был угловой у Рижского вокзала, где управленцы живут. И вот, когда уже выписалась из больницы, она меня спрашивает: "Кать, ты в любое время обедать уйти можешь?" - "Да, когда захочу". - "Тогда я тебе талон к нам в столовую возьму, у нас хорошо кормят, будем вместе ходить".

  И вот мы с ней ходим по улице Коминтерна. На третий день около нас останавливается черная машина, выходит полковник и говорит: "Девушки, зайдите сейчас в переулок". Ну мы зашли, машина туда же подъезжает. А он нам: "Вы тут уже третий день ходите, понравились одному моему приятелю. Он вас приглашает к себе на дачу".

  Ну, мы с Веркой - молодые, тридцати еще не было. И одеты были неплохо, у меня деньги были - платье габардиновое, волосы накрашенные - я тогда в блондинку красилась. Мы смеемся: " А поесть будет?" - "И повар будет". - " Ну, нам повара не надо, мы сами сготовить можем". - "Собака еще есть, вот такая маленькая". Мы пока все как шутку принимаем. А он спрашивает: "Где живете? куда подать машину?" Я отвечаю: "Ну, у меня дом-то развалюшка, а у Верки новый, туда и подавайте", - на Рижскую, то есть.

  Пообедали мы, вечером я к ней прихожу.

  "Ну что, поедем?" - спрашивает. "Да боязно как-то". - "Поехали, - говорит она. Мой муж в командировке, твоего тоже нет (а он сидел уже). - "Поехали". - "Я пошла ванную принимать".

  И вот - одиннадцать часов. Выходим мы с ней - действительно, стоит машина, закрытая, окна зашторены. На этот раз выходит штатский. открывает дверь: "Девушки, садитесь". Мы садимся на заднее сиденье, он вперед, и водителю: "Поехали". Доехали уже до Киевского вокзала, а времени - двенадцатый час ночи, едем дальше. Мы уж боимся, молчим. Вдруг поворачиваем, как сейчас помню, направо, как в тоннель - дорога узкая, деревья свисают.

  Наконец подъехали к какому-то глухому забору. Остановились, штатский вышел, подошел к дверце, там военный. Слышу только он пароль сказал: "Александрия", - дверь открылась, машина проехала, и мы вышли.

  Перед нами особняк такой двухэтажный с колоннами, зал, фонари. Мы входим - словно зал, опять колонны, дверей нет - вместо них занавески, кресла. Штатский нам и говорит: "Подождите здесь". Мы стоим, и я Верке шепчу: "Сейчас позвоню на Петровку. Если нас убьют, то хоть будут знать, где искать." И только руку к телефону протянула: "Телефоном пользоваться нельзя", - вышел штатский.

  Он нам: "Раздевайтесь. Проходите". Провел нас в комнату в таком китайско-вьетнамском стиле, - пуфики, пуфики, низкие очень диваны, пианино, и посреди комнаты (а она метров двадцать пять) стоит огромный аквариум. Мы сели. Входит женщина, тоже блондинка, как и мы: "Что будете есть?" Мы нервничаем: "Только пить хотим". Она, ни слова не говоря, ушла, затем приносит нам поднос, на подносе две бутылки (крем-сода, что ли, или лимонад) и фрукты. "Ешьте, пейте, можете играть на пианино".

  Ну, мы поели, я поиграла, что умела: "чижик-пыжик", польку, а времени уже - второй час ночи, уже три. Мы боимся, забились в угол на эти пуфики, сидим, потом решили, что делать нечего, надо поспать. И только вздремнули, как раздается громкий голос: "Их похитили, а они заснули".

  Мы вздрогнули, проснулись. Видим, стоит какой-то мужчина, улыбается. "Ну, - говорит, - идем гулять в сад". Нам что - гулять, так гулять. Вышли. Недалеко военный гуляет с собачкой - действительно, маленькая. Тут этот мужчина нас к ней подводит: "Познакомься, это друзья". Она нам лапку подала, мы ей пожали. Потом он говорит: "Кто из вас умеет играть в бильярд?" Я-то в домах отдыха - только с мужчинами, в бильярд и преферанс играла, так я отвечаю: "Я умею". Пошли в бильярдную, тоже шикарно отделанная комната. Но только кий мелом намазала, как входит эта женщина и говорит: "Ужин подан". Так мы и не поиграли.

  Пришли мы в комнату, тоже с пуфиками. В ней во всю длину стол. И чего там только не было. Вина различные, еда только что сделана - действительно, повар был. Правда, сейчас повара мы не видели. Мы садимся за стол, все культурно, этот мужчина с полковником, что нас на улице останавливал, напротив.

  Разговор. На столе перец красный лежал. Тут мужчина этот говорит: "Хочу ваш характер проверить. Кто может этого перца съесть?" Ну, я молодая была - съела, правда все горло обожгла. Я спрашиваю: "А что это за дом?" - "Это дом отдыха". - А почему нет отдыхающих?" - "А сейчас санитарный день." - "А вы кто такой?" - А я директор дома отдыха". Ну мы выпили, развеселились (правда, он так сказал: "Никто вас спаивать не собирается. Пейте, что хотите и сколько хотите, - и стал объяснять, - вот это ром, вот это мускат"). Я ему говорю: "Что-то морда мне твоя знакома. Где-то я тебя раньше видела?" - а он отвечает: "В Москве, наверное, на улице встречала".

  Завязался разговор. Он спрашивает: "Как живете?" Мы: "Живем ничего". Он: "Ну мы знаем, где вы работаете и сколько получаете. Если будете себя хорошо вести, так каждую субботу-выходной будете здесь отдыхать".

  Поели. Танцевали. очень услужливый, обходительный мужчина, танцует хорошо.

  Опять за столом, времени - шестой час. Он нам: "Ну что ж, пора спать". Я Верке тихо: "Ну вот, началось". Но нет, отвел он меня в спальню, Верку на второй этаж и ушел.

  Смотрю: спальня огромная; наволочка, простыня, пододеяльник крепдешиновые. Ну, думаю, и санаторий! На стене портрет висит: женщина какая-то с собачкой, что гуляла на улице. Входит та женщина, что и сначала: "Какую ванную делать?" Я раздраженно: "Хвойную!" Она сделала хвойную ванну, дала халат, я помылась, легла. Лежу, а один глаз открыт, смотрю, кто придет. Но так и заснула. В семь часов голос: "Подъем!" Я смотрю - рядом никого нет.

  Утром позавтракали с Веркой вдвоем, из этих мужчин уже никого не было. Повар все подал - в белой шапке, фартуке - и ушел. Было какао, пирожки горячие. Нас посадили в машину и повезли домой. Доехали мы до Киевского вокзала, как засмеемся! Шофер: "Туда ехали, тихо сидели." - "Так мы же теперь домой едем".

  Развез он нас по домам. Днем Верка звонит и говорит: "Звонил какой-то военный и передал том "Петра Первого". Сказал нам с тобой читать". Ну она читала, а я не стала. Потом - а было это за несколько дней до праздника Победы - передали нам билеты на трибуну на Красную площадь. Ну, мы с Веркой и задумались: характер наш перцем испытывали, билеты домой приносят - что-то странно это. И решили мы на парад не ходить. На следующий день смотрим в газетах фотография - так это же Берия нас приглашал.

  И вспомнила я, что когда наши в 38-м Прибалтику заняли, меня на Лубянку вызывали, чтобы туда отправить - на Лубянке я его и видела. И еще: мы ему сказали: "Что так поздно-то ужин?" А время было четыре часа ночи. А он нам: "Хозяин задержал". Значит, он у Сталина сидел.

  И вот еду я к своему приятелю Игорю, он тогда на Лубянке работал. Подхожу к бюро пропусков, вызываю его вниз. Он спускается, я рассказываю ему всю историю и спрашиваю: "Что делать-то? Продолжать нам встречаться или нет?" А он отвечает: "Ты взрослый человек, думай сама". Я Верке потом говорю: "Верка, надо кончать. Если Игорь побоялся, не сказал ни да, ни нет - значит, надо прекращать".

  И вот потом, когда Сталин умер, Игорь мне сказал: "Вот ты ко мне тогда приходила, спрашивала, что делать. А знаешь, мы тогда все, как на углях сидели. Он ведь всех нас тогда перестрелял - вызывает человека - и в подвал. А женщин: сначала знакомится с ними, потом, когда они ему надоедают - тоже в подвал".

  Вот так я жила, Витюша.

1985