ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
3-я глава. "Кронштадтский период".
Оформление документов потребовало много времени.
Препятствий не было, но волокита и ожидание каждой необходимой бумаги
требовали терпения. Затем начался ремонт новой квартиры - устранение
недоделок, переклейка каких-то жутковатых обоев в одной из комнат,
циклевка и лакировка полов и т.д. Нужно было и докупать мебель, а это в те
времена в Москве была очень большая проблема. Постепенно все становилось
дефицитом. Выручил Вася. Он купил необходимый стол в Люберцах (удалось) и
привез в Москву.
Описывать, как прошел переезд и что это такое, не буду.
Знакомо, наверное, всем. Мамочка и Капочка были, конечно, отстранены от
всех сборов, упаковки и т.д. и т.п. Их эвакуировали на несколько деньков в
Люберцы, а из Люберец мобилизовали на помощь Васю. В итоге, как ни
странно, все было сделано довольно быстро. На новом месте распаковано,
расставлено, прибито и повешено. Много помогали друзья - и Кленины, и
Татьяна Сергеевна Мартынова, помогали Галчата, помогал Миша - Михаил
Беницианович.
В начале февраля 1977 года жизнь на Кронштадтском
бульваре наладилась. Мама и Капа выбрали для себя среднюю по размерам
комнату с выходом на лоджию, но угловую, то есть две стены были внешние, а
поэтому - холодновато. Пришлось ставить дополнительную батарею.
Самая маленькая комната - 10 кв.м. - досталась Андрюше.
Самая большая - маме Тане, но не в ее личное распоряжение, а вроде как
"сняла угол" в гостиной. Кухня стала столовой. А в коридоре хватило места
для двух книжных шкафов.
Мы все были очень довольны, особенно мама. Насколько я
помню, общего торжества под названием "новоселье" не устраивали. Звали в
гости по очереди родных, друзей, товарищей мамы из Ленинградского
телефонного узла, заботами которых мама получила эту квартиру.
Бабушки чувствовали себя удовлетворительно. Конечно,
давали о себе знать хронические болезни. Тетю Капу иногда донимали
головные боли и радикулит, подскакивало давление. Маму больше всего
тревожило сердечко и оставшийся открытым вывод на животе, хотя он
практически почти не функционировал, то есть бездействовал, потому что не
было необходимости. Они обе всегда были рады людям и охотно "выезжали в
свет", конечно, далеко не так часто, как прежде.
Мамины увлечения и занятия в чем-то оставались прежними,
правда, в меньшем объеме. А в чем-то изменились в силу необходимости.
Отпали посещения театра. Хорошо, что выручал телевизор. В те годы
регулярно появлялись на экране ТВ спектакли лучших московских и
ленинградских театров. В гости ходили сестрицы реже, но у себя встречали
родных и друзей довольно часто, я бы сказала регулярно. Застольные беседы
оставались оживленными и интересными. Мама продолжала сравнительно много
читать, радуясь каждой новой книге, которая появлялась в доме. В
определенном смысле, это становилось событием, потому что подписаться на
интересное издание или купить нужную книгу было сложно.
Конечно, мамочку посещали и грустные мысли, но она
старалась хоть чем-то отвлечь себя. Любимыми средствами для этого
оставались рукоделие и карточные пасьянсы. То и другое обычно вызывало
ворчливые замечания Капочки: вышивание портит зрение, а карты - пустое
дело.
Значительно сократилась переписка мамы с иногородними
друзьями. Тем не менее, постоянно приходили письма от Дерингеров, от
Георгиевских, от Е.И.Дворовой из Воронежа, от Л.А. Хрычевой из
Красноярска, от Н.Тюшняковой из Бендер, от Квиринга В.Э. из Свердловска.
Как правило, по случаю праздников. Традиционно теплое, многостраничное
письмо прислали к 1 мая севастопольцы - А.С. и В.Г.Дерингеры.
Многостраничное - это Александра Степановна. А Вильгельм Георгиевич писал
коротко и грустно: "...Увы! Ведь мы тоже не молодеем. Ножки дают себя
знать, не тянут, как прежде, на большие прогулки. Вот Сашенька еще
прыгает, как козочка, ремонтами занимается. А мне это все уже ни к чему,
хочу покоя, хотя и даю еще музыкальные уроки. Заменяю иногда заболевших
учителей, и домой приходят заниматься. О нашем житье Сашенька Вам напишет
сама подробно. Весна у нас не Крымская, а ваша московская. t o
+6, ветер и дождь. Бррр!! К тому же перестали топить!? Целую, обнимаю
крепко, крепко, крепко. Вилли".
Письмо Александры Степановны интересно и как
свидетельство времени, отдалившегося от нас уже на четверть века, и как
подтверждение факта верности друзей. Сашенька жалуется, что очень устала с
ремонтом, который длился больше месяца, что много сделала сама,
"шабашников брали только штукатурить потолок и стены". "Трещины в квартире
- после того, как нас малость потрясло при землетрясении, - стали
угрожающе большими, и мне самой было бы не осилить их". Сейчас "радует,
что самое страшное уже позади, главное нет удручающей грязищи и пыли". "Я
так рада была узнать, - продолжает А.С., - что у Вас теперь такая удобная
и хорошая квартира, а главное - лоджия, да еще с таким видом. Это же будет
у вас своя чудесная видеотерапия, которую теперь активно применяют в
санаториях... Роднулечка моя хорошая, я ведь не знала, что после операции
у Вас осталась дырочка в пузике. Какой же вы молодец! И как хотелось бы
поухаживать за Вами, похлопотать, приготовить вкусненькое. Я ведь очень
изменилась, стала миролюбивее и покладистее. Я так много раз звала Вас к
нам... Могу ведь приехать за вами и быть в роли сопровождающей в пути...
Мы были бы безмерно рады, если Вы отважитесь на это путешествие... У нас
вся медицина своя. Врачи в квартире напротив. Даже сестричка для уколов
очень милая живет в нашем подъезде". "Апрель, и, несмотря на похолодание,
у нас изумительно. Все пышно цветет... А сколько сейчас редиски, салата,
шпината, щавеля... Всегда вспоминаю Вас, когда вижу редиску. Вы ведь так
любите ее. Но как послать? В посылке не дойдет. Может, удастся
договориться со знакомой проводницей... Вообще-то у нас очень плохое стало
снабжение. Благо, что силос всякий появился. Теперь жить можно..."
"Не верится, что Андрею уже 17! Помните, каким он
приезжал в отпуск из Югославии?! С ковбойским поясом, обвешанный
пистолетами. Умора! А я со своим ремонтом давно не красилась, стала совсем
седая. Наверное, так и оставлю. Ведь мне уже 65! Хотя "сзаду" никто не
дает по моей походке и фигуре". "Когда наводила порядок в шкафах и
архивах, нашла Вашу телеграмму о том, что 19 мая у Танечки родился сын.
Так много всколыхнула эта телеграмма"...
О том, как много пережито с 1960 года, говорили и на
Смольной. Весна 1977 года была полна для нашей маленькой семьи тревог и
надежд: оканчивал школу Андрей. Занимался серьезно - не только своей
математикой, но и литературой, историей, искусством. Увлечение
гуманитарными науками поддерживала в классе А.А.Дужак - классный
руководитель, учительница истории и руководительница факультативных
занятий по истории искусства. Она была в числе любимых учителей, как и
математик М.Л. Галицкий. Андрей охотно ездил и к своему репетитору по
математике.
19 мая весело отметили Андрюшино 17-летие. В новой
квартире места было много и много было гостей, повзрослевших мальчиков и
девочек. Зашел поздравить своего ученика и Михаил Львович Галицкий,
который, как оказалось, живет в соседнем доме. Бабушки с большим
удовольствием выслушали его добрые слова в адрес внука.
В июне проходили выпускные экзамены, и бабушки
категорически отказались ехать в Малаховку, пока не увидят аттестата
зрелости своего внука.
Потом были успешные вступительные экзамены на
механико-математический факультет Московского университета. Андрей стал
студентом, что было причиной гордости (и я бы сказала хвастовства) дорогих
бабушек. И об этом вскоре узнали в Ленинграде и в Севастополе, в
Красноярске и в Воронеже, в Иркутске и в Игарке, не говоря уже о десятках
людей в Москве.
Из-за Андрюшиных дел пребывание мамочки и тети Капочки в
Малаховке было кратковременным, хотя очень спокойным и приятным. У них как
бы прибавилось силенок. И я провела отпуск вместе с ними. Андрюша со
своими уже студенческими заботами бывал то в Москве, то вместе с нами.
Нас часто навещала в Малаховке тетя Зина. Она с
огорчением говорила о том, что намечается снос всех домов на Киселевской
улице, на которой стоял напротив железнодорожной станции и старый родной
люберецкий дом, построенный в начале 1900-х годов дедушкой Василием
Никитичем Галкиным. Им с Васей не хотелось покидать этот дом. Планы сноса
волновали, конечно, и маму с тетей Капой. Ведь это было их родное гнездо,
где прошло и детство, и юность, и зрелые годы их жизни.
Дом простоял еще года четыре. Сегодня на его месте, на
месте дедушкиного сада-огорода и соседних домов построено большое здание
автобусной станции, земля покрыта асфальтом, а от сада остались береза и
орешник. Тетя Зина - Зинаида Александровна Галкина и ее сын Вася - Васятка
- Василий Васильевич Галкин получили неподалеку двухкомнатную квартиру.
В сентябре мы все были в Москве. Андрюша осваивал
математические и иные премудрости в Университете. Я работала. Мамочка с
Капочкой были сравнительно благополучны и спокойны, чувствовали себя, как
любила говорить мама, соответственно возрасту и социальному положению. Она
решила восстановить прерванную традицию и поехать в октябре в Кратовао, в
"Санаторий старых большевиков".
Поездка в Кратово стала роковой. Когда сейчас я вспоминаю
октябрь 1977 года, то у меня складывается впечатление какого-то вообще не
свойственного никому из нас легкомыслия. Да, мама была вполне
самостоятельным (в физическом и психологическом отношении) человеком, она
была подвижной, благоразумной, не требовала ежечасного наблюдения и ухода.
Но ведь ей было почти 85 лет, три года назад она перенесла серьезнейшую
операцию, сердечно-сосудистая система была у нее крайне изношена,
ослаблена. И при этом ни у кого - ни у нас, ни у врачей - не закралось
сомнения в целесообразности этой поездки.
Октябрь в том году был сравнительно теплый, солнечный.
Золотая осень. Мама поехала в бодром состоянии и хорошем настроении. Я
отвезла ее на такси и оставила в санатории со спокойной душой. Она, как
обычно, дала слово звонить каждый день. Это было несложно. Нужно было
пройти от комнаты, которую ей предоставили, шагов 50 до телефонного
аппарата в конце коридора. И мы каждый день слушали ее доклады о том, кого
она встретила из старой гвардии, как ее лечат, чем кормят, что читает, с
кем гуляет, с кем удалось составить пульку в преферанс, какой удалось
посмотреть кинофильм. Так продолжалось недели две.
Но однажды из Кратова позвонила не мама, а ее лечащий
врач. Случилось несчастье. Мамочка пошла позвонить домой, и, практически
подойдя к телефону, зацепилась за ножку стола, на котором он стоял. И
упала. Старые косточки не выдержали. Врач констатировал перелом шейки
бедра. Вызвали скорую помощь и отвезли маму в Раменское, в хирургическое
отделение районной больницы, куда я сразу же и поехала.
Не буду описывать все перипетии перевода и перевозки мамы
из Раменского в ту самую больницу 50 на Старом шоссе (теперь это улица
Вучетича), где в 1974 году ей делали операцию. Скажу только большое
спасибо Танечке - Татьяне Сергеевне Мартыновой, которая вместе со мной
ездила в машине "Скорой помощи" за мамой в Раменское и поддерживала нас во
всех отношениях. Перевезли мы маму числа 20 октября.
Палата в травматологическом отделении была на четверых.
Лечение квалифицированное, уход хороший, навещали мы нашу бедненькую
Нюшечку часто. А 5 ноября к ней в палату по случаю юбилея - 60-летия
Октябрьской революции - пришла целая маленькая делегация - представители
от Московского городского комитета КПСС, от райкома КПСС и от руководства
больницы. Были вручены две красные папки с адресами - поздравлениями от
МГК КПСС и от Ленинградского РК КПСС, часы с надписью "60 лет Октября" и
цветы. Были устные поздравления с 60-летием Великого Октября и добрые
пожелания здоровья.
Прошел примерно месяц. Старые косточки срастались
медленно, но двигаться можно было более свободно, разрешили садиться. И мы
решили взять мамочку домой, потому что какого-либо особого, специфически
больничного лечения уже не было, а все остальное мы могли обеспечить дома.
Переезд со Старого шоссе на Кронштадтский бульвар
состоялся в первых числах декабря.
Сегодня мне очень больно и грустно вспоминать это время,
очень трудно писать о последних месяцах жизни мамы. И тетя Капочка, и
Андрюша, и я старались делать все возможное, чтобы облегчить ее положение,
свести до возможного минимума ее беспомощность. Первое время после приезда
из больницы она передвигалась (вернее, мы ее передвигали) на стуле - мы с
Капочкой везли ее волоком, а когда был дома внук, он носил бабу Аню на
стуле. Она не сдавалась. Спустя какое-то время встала на ноги и потихоньку
ходила, опираясь на палку. Положение свое переносила стоически, не
жаловалась, не капризничала, кушала только за обеденным столом и никогда в
постели, за исключением нарезанного яблочка, которое на ночь ставила около
постели рядом с настольной лампой. Читала, в том числе и по ночам, когда
не спалось. И конечно, радовалась всем визитерам - родным, друзьям,
знакомым, товарищам из парторганизации, приходившим ее навестить.
Не хотелось верить, что, несмотря на свою сказочную волю,
она слабела. Но это было так.
5 марта за завтраком я обратила внимание на то, что она
берет ложку и чашку левой рукой, правая не слушается. Все остальное, в том
числе лицо, речь, было в норме. Приехавший по вызову врач констатировал
нарушение мозгового кровообращения и назначил лечение. Болезнь развивалась
очень быстро. 8 марта мама уже не встала с постели. Не помогали ни
лекарства, ни уколы. Мы с тетей Капочкой поменялись спальными местами, и
я, отпросившись с работы, днями и ночами мучительно наблюдала, как угасала
мама. За три дня до кончины она утратила речь и была без сознания.
Скончалась моя мамочка в 9 часов вечера 20 марта 1978
года. В свидетельстве о смерти сказано, что причина - острое нарушение
мозгового кровообращения.
Я стояла на коленях на полу у ее изголовья, и за
несколько секунд до того, как остановилось ее сердце, она крепко, крепко,
с невероятной силой обняла меня. У меня осталось ощущение, что к ней на
мгновение вернулось сознание, и она что-то хотела мне сказать.
* * *
Так завершился жизненный путь моей мамы - Анны Васильевны
Беловой. Ей шел 86-й год. На третий день после кончины состоялись похороны
- кремация в Николо-Архангельском крематории. Ее провожало много людей.
Много пришло и на поминки на Кронштадтский бульвар, где она прожила чуть
больше года. "Кронштадтский период" ее жизни оказался очень коротким. Урну
с ее прахом захоронили на старом Люберецком кладбище, в могилу, где
покоились ее родители Александра Алексеевна и Василий Никитич Галкины, а с
1974 года и младший брат Александр Васильевич.
* * *
На Кронштадтском бульваре мы остались втроем и остро
ощущали наше сиротство. Тетя Капочка целыми днями оставалась теперь дома
одна и все свои уже совсем небольшие силенки вкладывала в нас с Андрюшей.
Он остро пережил смерть бабы Ани - это была для него первая утрата
близкого человека - и впервые в полной мере показал, что он мужчина: все
хлопоты с вызовом врача, оформлением документов были на нем. Для меня
горечь утраты была болезненной особенно потому, что сопровождалась
чувством вины перед мамой - и за прошлое, и за настоящее. Меня не
оставляла мысль о том, что что-то не было сделано, чтобы сохранить ее
жизнь.
Я назвала свое повествование "Моя мамочка", хотя,
возможно, правильнее было бы - "Мои мамочки". Сестры Анна и Капитолина -
по сути очень разные - были нераздельны в силу обстоятельств и в силу
своих характеров. Для меня же они были чем-то просто единым. Объединяла их
друг с другом взаимная любовь и сознание взаимно исполненного долга.
После кончины мамы тетя Капочка прожила пять с половиной
лет. Она оставалась душой нашего дома. Ее, как и маму, любили старые и
новые друзья, родные и близкие люди. Держалась она замечательно, и общение
с ней всем доставляло удовольствие. Однажды я подслушала разговор двух
соседских мальчишек лет десяти. Один из них, продолжая какой-то разговор,
показал на проходившую мимо тетю Капу и сказал другому: "Вот это та самая
и есть красивая бабушка".
За пять с половиной лет, прожитых еще "этой красивой
бабушкой", произошло немало важных для нее и для меня событий,
порадовавших нас. Окончил Университет Андрей, женился, переехал с
Кронштадтского бульвара в дом к своей жене Ирочке, и в 1982 году они
подарили мне внука, а тете Капе правнука Артема. В том же году из Иркутска
в Москву перевели работать Тонечку - Антонину Александровну Андриевскую,
которая пожила какое-то время у нас с Капочкой, пока не переехал с вещами
и мебелью из Сибири и не отделал полученную в Мытищах квартиру супруг
Станислав. Для тети Капы это было радостное событие - Тоню и Стасика она
нежно любила. Радостными были для нее и мои "производственные успехи", и
мои кратковременные командировки, и тот факт, что работа приносит мне
удовольствие.
Возвращаясь по вечерам с работы, я каждый раз предвкушала
теплую встречу со своей мамочкой-понарошку, которая неизменно
интересовалась моими делами, моими друзьями. Идя от автобусной остановки к
дому, я всегда смотрела на окна в 80-м этаже, которые ласково светились.
Случилось это в августе 1983 года. Однажды я не увидела
света в наших окнах. В этот день тетя Капочка не вставала с постели - она,
по ее словам, весь день спала. Это повторилось еще пару раз, после чего я,
взяв отпуск, уже не оставляла ее одну. Она угасала, теряя силы с каждым
днем. Медицина была не в силах помочь. И кончился мой отпуск, приходилось
выходить на работу. Выручила Тоня, она тоже смогла взять отпуск и
ухаживала за Капочкой.
Скончалась тетя Капа на руках у Тони, будучи в полном
сознании. Ее последнее слово было: "Спасибо". Это произошло днем 21
сентября 1983 года. Причина смерти, как сказано в свидетельстве, - острая
сердечно-сосудистая недостаточность. Тетя Капочка - Капитолина Васильевна
Стефанович - не дожила двух месяцев до 89 лет. Она похоронена на том же
самом старом Люберецком кладбище, в той же самой родственной могиле.
На этом я заканчиваю свое повествование - "Историю в
письмах, и не только..." В основном я выполнила поставленную перед собой
задачу - рассказать о своей маме, в жизни которой отражен труднейший
период истории нашей страны. Хорошо или нет я это сделала, судить не мне.
У меня же остается неудовлетворенность из-за того, что о прекрасных людях,
так или иначе соприкасавшихся с мамой, я рассказала слишком коротко, а о
многих лишь вскользь упомянула. А так хочется всем им воздать должное за
сделанное добро.