Кудрявцева Татьяна Константиновна: другие произведения.

Моя мамочка. Часть 3. Глава 2. Смольный период.


  
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
  
   2-я глава. "Смольный период".
  
   Итак, благополучно закончился "брестский период" мамочкиной жизни в Москве. Длился он примерно восемь лет (1955 - 1963).
   В новую квартиру переехали шесть человек. С Брестской улицы мама и тетя Капочка. С Ленинского проспекта Александр, Андрюша, я и няня. Это была уже не милая Ксения Ильинична, которая должна была в декабре 1961 года вернуться в деревню, а весьма колоритная женщина лет тридцати с небольшим. Звали ее Аня, и ее главным достоинством была привязанность к Андрюше. Она любила детей и мечтала обзавестись собственными. По приезде на Смольную она активно занялась поисками свободного мужчины, которого могла бы осчастливить. И нашла. В мае месяце 63-го года она вышла замуж и "покинула нас в нужде". Замечу, что Аня успешно родила и воспитала троих детей.
   Переезд на Смольную многое изменил в жизни каждого из нас. Что-то стало легче и проще. Мы были на глазах друг у друга, и из души уходило постоянное беспокойство: а как-то они там? Легче стало и материально - бюджет был единым. Но появились и трудности, в основном психологического характера. Нужно было приспосабливаться друг к другу, не допускать противоречий, по крайней мере открытых, в воспитании ребенка. Могу сказать с чистой совестью, что в основном нам это удавалось. Первые шесть лет были безоблачными. Новая квартира позволила маме, кроме воссоединения с семейством дочери и избавления от очень неудобных соседей на Брестской, решить еще две важных для нее проблемы. Первая - можно было покупать книги, так как появилось место, куда их ставить. Вторая - приглашать больше гостей, видеть больше людей, с которыми много лет была разлучена. Обе проблемы решались на Смольной успешно.
   О бодрости духа и приличном физическом состоянии мамочки свидетельствует даже дневник, в котором жизнь Андрюши отражена в 63-м году особенно подробно. Майские дни в Москве, а затем летние дни во Фрязине переданы с трогательными подробностями, но без прикрас. Бабушки управлялись с хозяйством и с Андрюшей одни в течение двух месяцев, в июне и июле, в августе я была в отпуске. И приехал погостить во Фрязине дед Костя. Это была по сути дела первая возможность длительного - целый месяц! - общения моих родителей спустя четверть века. Разговорам о прошлом, настоящем и будущем не было конца. Я ни разу ни от кого из них, включая и тетю Капочку, не слышала ни слова упрека или недовольства. Страсти разгорались лишь иногда по вечерам за игрой в преферанс. Мама была очень сильным игроком, отец - послабее, а Капочка - совсем послабее. Мама ошибок им не прощала, особенно дорогой сестрице, а та возмущалась и противоречила. Барометр чувств показывал бурю. Каюсь. Я однажды не выдержала, отобрала у них карты и выбросила в туалет. Утром мне стало стыдно, я сходила в город и купила новые.
   А из Андрюшиных грехов этого лета особенно помнится один, очень расстроивший бабушек. Стояла жара. Днем на солнце выставили корыто с водой, чтобы вечером Андрюшу искупать. А он решил помыть любимого котенка. Это увидела баба Капа и долго разъясняла мальчишке, что кошки не любят и боятся воды и их купать нельзя. Прошло несколько дней. И вот что случилось, как пишет баба Аня: "29/VII Андрюша с несколько растерянным видом явился на террасу и попросил полотенце вытереть руки. На вопрос, почему руки мокрые и холодные, сообщил, что он в кадушке хотел искупать котенка и котенок там плавает, а достать он его не может. Когда прибежали на место происшествия, оказалось, что котенок уже утонул. Бабушки были очень расстроены, а баба Аня дала внуку хороший подшлепник".
   3 августа приехала во Фрязино Тоня с Маргариточкой, что доставило всем нам большую радость. Андрюша попросил у тети Шуры разрешения нарвать цветов и заставил бабу Аню пойти с ним на станцию за час до прихода поезда, чтобы встретить сестренку. Это было первое свидание. Ребяткам было по три года, с хвостиком.
   Лето подошло к концу, и в сентябре мы не без удовольствия вернулись в Москву. Всем хотелось уже по-настоящему осваивать квартиру. Комнаты распределили так: самую маленькую - бабушкам, самую большую - Андрюше с его папой и мамой, третья - средняя - стала "гостиной", вернее общей, с диваном, сервантом, книжными полками, а через пару лет и с пианино.
   Мама была счастлива, что можно не ограничиваться, приглашая гостей, - всем место найдется и, кроме Капочки, помогут их принять и Таня, и Александр, и Надя - новая полуняня-полудомработница, скромная очаровательная деревенская девочка, окончившая школу и пока не нашедшая места в жизни. Ее рекомендовали нам в сентябре Ада и Олег Кленины.
   Двери в квартире на Смольной всегда были открыты для родных и друзей. Из Люберец приезжали дорогие Галчата: чаще старшие - Саша и Соня "большая", реже младшие - молодой специалист Павел и семиклассница Сонечка "маленькая". Павлик окончил в 1962 году Горный институт, работал в Институте буровой техники, готовился к поступлению в аспирантуру, что и осуществил в 1964 году. Осенью
   63-го года Галчата жили в ожидании квартиры в Москве, исподволь готовились к переезду. Речь шла о районе сравнительно недалеко от нас, на северо-западе столицы, близ Серебряного бора. Состоялся переезд в апреле 1964-ого.
   На Смольной нас часто навещала и вторая часть люберецких родных - Зина, одна или с Петром Давыдовичем, а иногда и Васятка.
   Заезжали повидаться и поговорить тетя Ася и дядя Вацик. Напомню, что тетя Ася (Ксения Васильевна Галкина) - это мама моей старшей двоюродной сестры Гали, вдова маминого и Капиного брата Виктора, погибшего под Вязьмой в 1941 году. А дядя Вацик - это Вацлав Ксаверьевич Бучинский, тот самый, который, работая в Министерстве путей сообщения (до 1946 - наркомат), не раз помог отправить с оказией посылочку по адресу ст. Решеты, Краслаг, з/к Беловой. В 1960 году он овдовел, а в 1961-м сочетался браком с Асей. Хотя тетя Ася и сохранила фамилию Галкина, мы звали их Бучинские. В то время они жили в Тайнинке, и там в 1963 году скончалась Асина мама - Феодосия Сергеевна, бабушка Феня, которую я очень любила за доброту, мудрость и понимание людей. Она была глубоко верующим человеком, и с ней я впервые в возрасте 14-15 лет была в церкви, на Пасхальной службе.
   Все больше приходило друзей - и старых, имена которых уже встречались в моем повествовании, и новых, т.е. тех, о которых просто еще ничего не было сказано, а также тех, которые только-только появились в жизни мамы. Так, впервые назову имя Михаила Григорьевича Рошаля, знакомого мамы с 20-х годов. Он родной брат Семена Г. Рошаля, участника октябрьских событий 1917 года, расстрелянного в том же году белогвардейцами. Сам Михаил Григорьевич и его супруга пострадали в годы сталинского произвола. В трудных условиях выросли их дочь и сын. Первые же контакты М.Г. с мамой после возвращения в Москву привели к появлению в четвертом номере журнала "Огонек" за 1963 год воспоминаний за их подписью об Александре Васильевиче Шотмане под заголовком "С Лениным через границу" (имеется ввиду переезд - переход Ленина, которого сопровождал Ш., из Питера в Финляндию в 1917 году). Маме было дорого имя А.В.Шотмана, с которым она непосредственно работала в 20-е годы в ВСНХ. Он был секретарем Президиума ВСНХ, она - его заместителем, а затем сменила его на этом посту. В 1937 году А.В.Шотман был расстрелян.
   Появление в "Огоньке" воспоминаний об Александре Васильевиче Шотмане привело вскоре к непосредственному знакомству мамы с его дочерью Ольгой А. и заочному - по письмам - знакомству с Николаем Дмитриевичем Кондратьевым, питерским журналистом, очеркистом, писателем, который работал тогда над книгой об А.В.Ш. и просил маму "помочь в этой труднейшей работе", ответить на ряд вопросов, прислать, если есть, его письма, документы, фотографии, а также рассказать о себе. Мама откликнулась на его просьбу.
   Осенью 1963 года Александр привел в гости Виктора Ивановича Попова - Витю, с которым познакомился в больнице, они лежали в одной палате. Виктор был специалист в области медицинской аппаратуры (в 1959 году он окончил МИФИ, в 1971 году защитил диссертацию), книголюб, человек с широким кругом интересов. Его внимание привлекали и мамины рассказы, и международные проблемы, и история. Тогда он был еще холост, но перемены в семейном положении назревали.
   И вскоре мы познакомились с его женой Юлей, у которой также была двойная направленность профессиональных интересов в соответствии с двумя образованиями - инженерным и медицинским.
   Тепло встречали на Смольной и Капочкиных друзей, и моих. Все они уносили из нашего дома чувства любви и уважения к маме.
   Большие застолья собирались в дни рождения и по праздникам. Кроме Андрюши, мы все были осенние и зимние. Мама - 14 декабря, тетя Капа - 9 ноября, Александр - 29 ноября и я - 16 сентября. 7, 8, и 9 ноября - это был сплошной праздник. К 7 ноября 1963 года мама получила от властей неплохой подарок. Ее по распоряжению Управления делами ЦК КПСС прикрепили к столовой старых большевиков в Большом Комсомольском переулке (сейчас Златоустинский). Заплатив 400 рублей (в дальнейшем - 600 рублей), она получала на месяц книжечку талонов на обеды и ужины на каждый день с зафиксированной датой. Обедать можно было там, в столовой, но можно было брать домой в виде полуфабрикатов. Ужин был только сухим пайком. Стоимость всех продуктов, которые выдавались на месяц, превышала 400-600 рублей примерно в два - два с половиной раза. Продукты были высокого качества. Кто-нибудь из нас ездил за продуктами в столовую раз в неделю. Мама не расценивала это как подачку, хотя нередко повторяла, что компенсировать "те 16 лет и 8 месяцев" необходимо. Понятно, что мамин паек был большим подспорьем для нашей семьи, что особенно почувствовалось тогда, когда начались перебои со снабжением и родился дефицит.
   Новый - 1964 - год встречали своей семьей. Зашли только чокнуться и поздравить соседи визави - Цецилия Абрамовна и Феликс Соломонович Новик. И пришло много поздравлений - писем, открыток, телеграмм, большей частью маме, но с приветами всем нам. Огорчила новогодняя открытка деда Кости, который писал, что дела у него "неважнецкие". Районная поликлиника отказывается лечить (вернее, не в состоянии) и направляет в Институт терапии для консультации, а возможно и для стационарного лечения. Направление - почти под самый новый год. А страдал дед Костя довольно редкой и тяжелой формой сердечной аритмии, которая называется мерцательная аритмия преходящая (пароксизмальная).
   Проблема здоровья была актуальной и для тети Капочки. У нее были не в порядке легкие, мучили сильные головные боли, повторялись приступы радикулита. На Парфюмерной фабрике 3 ее не забывали. Профком выделил Капитолине Васильевне Стефанович путевку в санаторий в Подлипки, куда она и уехала в середине января. И конечно, сохранились письма "Москва - Подлипки". Нюша и Таня просят Капочку не волноваться ("у нас все благополучно"), беречь себя и тепло одеваться ("в Москве ходит противный грипп"), "отдохнуть от нас и хорошо подлечиться". Нюша сообщает, что в пятницу Таня все пропылесосила, а сегодня, в воскресенье к завтраку испекли пирог. Саша работает над своим докладом, сидит до 2-х часов ночи. Надя старается, все держит в чистоте, гуляет с Андрюшей. "Это нужно обязательно, - замечает Таня, - а то, когда он гуляет один, то непременно приносит гадкие слова". "Андрейка, - приписывает баба Аня, - тебя вспоминает часто... А из друзей у нас после Толи Серобабина никого не было. Знают, что тебя нет. Правда, обещался придти Ник. Вас. [Мордовин]" Сохранилась очаровательная фотография - зимний лес возле санатория, дорогая Капочка кормит с руки белку.
   В 1964 году на Смольной мамочка, я бы сказала, ожила. Лет шесть, а, пожалуй, и больше, энергия в ней била ключом. Она принимала активное участие в работе своей партийной организации и общества "Знание", в деятельности Секции старейших работников ВСНХ - НКТП (наркомат тяжелой промышленности) при центральном государственном архиве народного хозяйства СССР. Практически никогда не отказывалась выступать в клубах, в учреждениях и на предприятиях, в школах, на обычных и торжественных собраниях и вечерах, делилась своими воспоминаниями о годах революции и начального периода советской власти. Есть очень трогательная фотография 1969 года с торжественного вечера, названного "Вручение первого советского паспорта": миниатюрная совершенно седенькая старушка перед микрофоном и слушатели - 16-летние симпатичные мальчики и девочки. Ее общение с людьми - как непосредственное, так и со сцены - производило большое впечатление и о ней долго вспоминали. Об этом мне неоднократно говорили. Об этом свидетельствуют и многочисленные поздравительные и благодарственные разноформатные открытки, которые мама получала от тех, с кем встречалась, перед кем выступала. Вот далеко не полный перечень тех, кто ее благодарил:
   Партком предприятий и учреждений связи города Москвы;
   Ректорат, партийный комитет, комитет ВЛКСМ, местком и профком Московского электротехнического института связи;
   Президиум правления Ленинградской районной организации общества "Знание" РСФСР;
   Сотрудники Дома культуры "Строитель";
   Студенты Московского авиационного техникума имени Годовикова;
   Сотрудники Московского инструментального завода "МИЗ".
   В 60-е годы и в начале 70-х к маме неоднократно обращались с просьбами написать воспоминания о людях, с которыми ей пришлось в 20-е и 30-е годы встречаться и работать. По мере своих сил мама выполняла эти просьбы, что было делом нелегким. Она не могла положиться только на свою память, нужны были и письменные свидетельства, и документы. А искать и работать в архивах ей уже было не под силу. И все же. Она, например, переписывалась с жившим в Свердловске (теперь Екатеринбург) Виктором Эммануиловичем Квирингом - сыном Эммануила Ионовича Квиринга, с которым работала в Госплане. Э.И. Квиринг был с 1925 года Заместителем председателя ВСНХ СССР, а затем Госплана. Как "враг народа" он был, не признав себя виновным, приговорен к расстрелу, что и было приведено в исполнение 26 ноября 1937 года. Имя Э.И.Квиринга я встретила и в "Деле" А.В.Беловой. Против Квиринга, Беловой и Смирнова как членов "антисоветской вредительской террористической организации в Госплане" показывал на следствии В.И.Межлаук, который до 1937 года был председателем Госплана, а в итоге тоже был расстрелян в 1938 году. После реабилитации отца В.Э.Квиринг собирал о нем материалы и стал соавтором небольшой книжечки об отце, мечтая написать и издать более солидную. За помощью он обращался, в частности, и к маме, которая сожалела, что на многие его вопросы ответить не может.
   В этом плане ей удалось значительно больше помочь детям Петра Алексеевича Богданова - Георгию, Алексею и Ксении. П.А. Богданова мама знала с 1919 года по работе в Высшем Совете Народного хозяйства, работала с ним непосредственно с 1921 года. В своих воспоминаниях о Петре Алексеевиче она приводит много фактов, которые дают представление о его огромной работе как государственного деятеля, о его привлекательных качествах чуткого доброжелательного человека. После ВСНХ и Главного управления военной промышленности П.А.Богданов попал на Кавказ, где в 1926-29 гг. был председателем Северо-кавказского крайисполкома, а затем в Нью-Йорк, где в 1930-34 гг. руководил Амторгом. Он умер в 1939 году. Сыновей и дочь Петра Алексеевича мама знала еще детьми. После 1960 года связи возобновились, и они бывали у нас на Смольной, особенно часто милейший Георгий Петрович.
   Но главным объектом воспоминаний А.В.Беловой продолжал оставаться В.И..Ленин, к которому она относилась с глубочайшим уважением и, я бы сказала, поклонением. Я храню целую папку написанных ею в разное время на Смольной больших и коротеньких заметок, конспектов ее выступлений, больших и маленьких выписок из книг, журналов, газет - о Ленине как государственном деятеле и человеке. Малую толику написанного ею о Ленине я привела в первой части моего повествования. Из того, что она писала и говорила в 60-е годы, можно сделать вывод, что она не переставала испытывать к нему любовь и уважение. В последние годы жизни, оценивая теорию и практику социализма, она уже не так восторженно, как раньше, относилась к "идеям коммунизма", критически оценивала итоги социально-политического развития страны, но сохраняла при этом пиэтет по отношению к Ленину.
   А теперь еще об одном виде деятельности, которая особенно ярко проявилась после переезда на Смольную. Это - собирательство (покупка) книг, по преимуществу художественной литературы и исторических. Если она ехала в центр Москвы, то непременно приносила неподъемные связки книг, купленных в Сотом магазине напротив Моссовета, в "Академкнике" и т.д. Выстаивала очереди, чтобы оформить подписку. И конечно, читала. Читала книги. Читала толстые журналы, на которые мы подписывались по мере финансовых возможностей. Но это было не меньше четырех-пяти. В джентельменском наборе были "Новый мир", "Нева", "Знамя", "Звезда", иногда "Октябрь", а позже "Иностранная литература" и "Дружба народов".
   Читала мама много, делала выписки, конспектировала, особенно интересную публицистику и исторические исследования и документы. В 60-е годы значительная часть важных исторических свидетельств и исследований была еще практически недоступна, не издавалась, но "ходила по рукам" в виде рукописей. Мама переписала целиком в толстую тетрадь большого формата письма Ф.Раскольникова Сталину от 22.VII.39 г. и от 17.VIII.39 г., предсмертное письмо Н.Бухарина "Будущему поколению руководителей партии", полемическое письмо Э.Генри И.Эренбургу по поводу предвоенной международной ситуации, "Реквием" А.Ахматовой и так далее. В той же тетради подробный конспект с цитатами книги Станислава Будина об Исааке Дойчере, которая, судя по всему, поразила маму новым анализом исторического развития страны после 1917 года и гипотезами в отношении ее дальнейшего развития.
   Мама радовалась, что у нее было с кем поделиться своими размышлениями о политике, истории, литературе. Интересных собеседников было много и среди родных и близких, и среди друзей. К тем именам, которые уже названы мной, хочу добавить еще несколько. Это Наталья Алексеевна Рыкова (дочь А.И.Рыкова) и Ольга Дмитриевна Ульянова (дочь Д.И.Ульянова), Виктор Семенович Осипов (мой двоюродный брат со стороны папы Кости) и супруги Серовы В.А. и Е.А. (мои тассовские друзья), Александр Сергеевич Плевако и Юрий Аркадьевич Нечаев (мои друзья и коллеги, первый по работе в Белграде, второй - в ТАССе), тассовский коллега Анри Васильевич Рачков.
   Беседы, обмен мнениями и информацией мама вела также по телефону и по почте. У нее в записной книжке около ста номеров телефонов и 70 адресов.
   Большая часть адресов, в первую очередь московских, использовалась для всевозможных поздравлений и коротенькой информации. Из писем на дальние расстояния выделю три адресата. Это Екатерина Владимировна Георгиевская в Ленинграде (мамин лагерный друг), Александра Степановна и Вильгельм Георгиевич Дерингер в Севастополе (ее игарские друзья) и Клементина Пародии-Пероне в Турине (также из Игарки). Сохранилась огромная связка писем от Екатерины Владимировны, поменьше - от Дерингеров и маленькая - от Тин-Тин. Каждая из этих связок интересна по-своему, и я попытаюсь о них коротко рассказать, потому что они отражают историю судьбы прекрасных людей и отношение их к моей мамочке.
   Начну с Георгиевских, собственно говоря, с Екатерины Владимировны, с которой мама провела восемь лет в лагере в Решетах. Ее родина - Петербург, Ленинград, куда она и вернулась в конце 50-х годов и где жила с мужем Константином Осиповичем, который тоже прошел тернистый путь войны, окружения и лагеря на Воркуте. Переписка Е.В. с мамой стала особенно активной с 1963 года и продолжалась до маминой смерти. Сохранилось 84 письма Екатерины Владимировны, которые она подписывала Кэтти и Костька или 2К. За 15 лет у нас на Смольной и на даче во Фрязине Георгиевские вдвоем или поодиночке побывали несколько раз, а к ним в Ленинград ездила и мама, и я. К.О. был инженер в области черной металлургии, Е.В. - историк с университетским образованием. Они по духу, по стилю жизни и ее восприятию были очень близки маме, хотя по конкретным вопросам нередко полемизировали. Е.В. была на 12 лет младше мамы и в письмах часто обращалась к ней как к авторитету с вопросами из области политики, литературы, кино и театра, недавней истории, науки. Я не видела маминых писем в Ленинград, но судя по письмам Е.В., они обменивались постоянно мнениями о прочитанном, рекомендовали друг другу интересные новинки. Вот малая толика тех книг, о которых писала Е.В.:
   Трилогия К.Симонова
   Мейснер "Миражи и действительность"
   Воспоминания де Голля и Ф.Г. Гопкинса
   "Реквием" Ахматовой
   "Моцарт" Г.В.Чичерина
   "Достоевский в воспоминаниях современников"
   "Наполеон" Манфреда
   "Я отвечаю за все" Ю.Германа ("Описано все правильно, сами через такое прошли").
   Этот список можно было бы еще продолжать и продолжать, но я выпишу лишь пару высказываний Е.В. : "Прочла Кочетковское похабство", "Так хочу достать Библию и Евангелие, не могу - не выходит. Костькин друг вез из Дании - отобрали на таможне", "Ваши книжки все получены и читаются" (мама иногда посылала книги и, особенно, журналы, которые нельзя было достать в Ленинграде), "К сожалению, журналы с произведениями Пастернака и Булгакова не достать, хоть лопни. Оно приятно, что люди читают, но и мне охота!"
   В письмах Е.В. и краткая, и подробная информация о солагерниках, с которыми она переписывалась и которых продолжала разыскивать. Для мамы это были тоже знакомые, а иные - очень близкие имена: Оля Ивашинникова, Володя Гросс, Евгеша Дворовая, Тоня Гауден, Нина Тюшнякова, П.В.Кузьмин, Таня Дроздова и другие. За их судьбами они следили, им сопереживали.
   О Георгиевских можно было бы рассказать очень много, но это уведет нас слишком далеко. Тем не менее, не могу не сказать следующего. Константин Осипович был очень добрым мягким человеком. Почти целый год он был няней соседской девочки Маши, мама которой была вынуждена выйти на работу, а отдавать трехмесячную дочку в ясли не хотела. Он очень любил вязать носки и столярить. Он был при этом председателем ЖСК в доме на Пискаревском проспекте, где они поселились в 1969 году, выехав из комнаты (11 кв.м.) в коммунальной квартире с печным отоплением. При своем инженерно-техническом образовании он был блестящим знатоком истории, архитектуры и культуры родного Ленинграда, и когда он лежал в больнице (была тяжелая полостная операция), то по вечерам в его палате собирались все ходячие больные послушать его рассказы о Ленинграде. Он умер в 1985 году.
   Екатерина Владимировна пережила мужа на три года. Почти до последних дней была секретарем товарищеского суда в микрорайоне. Темперамент и трудоспособность ее не знали границ. Любила ерничать, а душа у нее была нежная. В письмах к маме она обращалась только так: "Дорогой мой, любимый мой Птенчик!" "Дорогое мое солнышко, Птенчуля!" "Птенчиком" маму прозвали в лагере в Решетах. Е.В. ее так звала всегда. После смерти мамы она переписывалась с тетей Капочкой, о которой говорила: "... ведь таких людей, как она, наверное теперь совсем нет", а потом со мной. Умерла Екатерина Владимировна в 1988 году.
   Вторая связка - 28 писем - от супругов Дерингер, или, как мы говорили, от Дерингеров, хотя точнее, Дерингер был он - Вильгельм Георгиевич, а Александра Степановна оставила фамилию первого мужа - Гершман, которого потеряла в 30-е годы. В.Г. и А.С. познакомились и сочетались браком в Игарке, куда он был выслан из Ленинграда в 1940 году как "немец", а она как "враждебный элемент". В 1956 году они были реабилитированы и обосновались на несколько лет в Гродно, а затем перебрались в Севастополь. Он преподавал там фортепиано в музыкальном училище и часто выступал в концертах, исполняя любимого Бетховена. Она была очень нездоровым человеком с неистощимой энергией и постоянным стремлением помогать людям. Он был крупный, мог показаться неповоротливым, отличался терпением, точностью и пунктуальностью, стоически выдерживал эмоциональные всплески своей Сашеньки. Она была высокая, очень худая и подвижная, исключительно чистоплотная, гостеприимная и ...глухая, правда в последнее время немного выручал слуховой аппарат. С мамой они подружились в Игарке, где скрашивали ее одиночество и помогали, чем могли. Эта теплая дружба продолжалась и после Игарки. Они довольно часто бывали у нас в Москве и во Фрязине - или гостили, или проездом. Мама побывала у них в Гродно, а потом и в Севастополе, где бывала у них и я. Из Москвы в Крым и из Крыма в Москву шел обмен письмами и посылками: на юг - кофе для Вилли и конфеты - для Сашенции, а с юга- фрукты, кизиловое варенье и ранние овощи.
   Письма маме они писали оба: А.С. разнокалиберным, но разборчивым почерком, В.Г. очень аккуратным, четким некрупным. Тематика переписки самая разнообразная. Конечно, обмен мнениями о прочитанном: интересен "Курчатов" из серии ЖЗЛ, с удовольствием прочли второй том К.Паустовского ("смогли подписаться на него через знакомую, которая живет в Омске"), Г.Грин "Комедианты" ("очень хорош!"), очень понравились Ремарк и Хемингуэй, Симонов (трилогия) и Евтушенко. "Воспоминания" В.Некрасова "отличные". Кочетов "Чего же он хочет?": "Ужасная гадость. Как-то даже стыдно читать и думать, что ведь всю эту пакость прочтут миллионы людей и не у всех она вызовет отрицательную реакцию". И так далее.
   Конечно, политика. Большое взволнованное письмо В.Г. после XXIII Съезда КПСС: "О многом хотелось бы с Вами потолковать и получить разъяснения по некоторым вопросам... У нас глухая провинция, хотя и здесь наблюдается много интересного. Брожение умов среди молодых, желание вырваться из-под опеки централизованной бюрократической машины. Некая глухая оппозиция присяжным партаппаратчикам. Судя по материалам съезда гайки решили завинтить покрепче. Хотя имя Сталина нигде не упоминалось, но по-моему дух его витал над съездом..." И В.Г., и А.С. писали о своих опасениях, что Севастополь сделают закрытым городом. Горячо обсуждалось положение в Китае, тем более, что А.С. какое-то время жила в Харбине с первым мужем.
   Конечно, увлечения. Дерингеры любили путешествовать, а потом рассказывать о своих поездках. Об одном из путешествий - по Грузии (теплоходом, поездом, автобусом и самолетом) - А.С. написала, вернее напечатала на машинке, шесть больших страниц через один интервал. Сейчас читается, как сказка. Что касается личных увлечений, то А.С. была одержимым филателистом и обменивалась марками даже с десятилетним Андрюшей. Она была уважаемым членом клуба филателистов в Севастополе.
   И, наконец, оставив в стороне другие темы переписки, не могу не сказать об удивительном тепле, которое излучают письма А.С. и В.Г. Это бесконечное объяснение в любви: "Мы очень любим Ваши письма", "Милая, хорошая, наша неповторимая Анюточка Васильевна!", "Милый, дорогой наш друг, самый верный и постоянный!" Это тепло распространялось на всю нашу семью. И на Капочку, и на меня, и на Александра, и на Андрея. Их приезды в Москву были для нас праздниками. Они переживали за всех нас, когда мы болели, и как собственное несчастье восприняли наш с Александром развод в 1969 году.
   Когда не стало мамы, мы продолжали переписываться. Вильгельм Георгиевич скончался в 1985 году, прожив 75 лет. Александра Степановна прожила 80 лет и ушла из жизни в 1992 году. В своем последнем письме ко мне от 4 марта того года она жаловалась на "жуткую украинизацию", на "усложнение жизни севастопольцев из-за распрей о ч/м флоте", на нехватки. "Я очень часто, - писала она,- вспоминаю Анну Васильевну, нашу tante Anette. Она оставила большой след в моей жизни... Каждый раз, когда бываю в церкви и подаю поминание за упокой, вписываю и Анну..."
   Третья связочка писем тоненькая: в ней 28 открыток и два письма. Их автор Клементина Пароди-Пероне, которую друзья звали Тина или Тин-Тин и о которой уже дважды упоминалось в связи с пребыванием мамы в Игарке и в связи с переездом из Люберец на Брестскую улицу. В 1958 году она смогла уехать на родину, в Италию, в город Турин, где жили ее дочь и сын. За время длительного отсутствия матери (около 20 лет) дети повзрослели. Маленькая девочка превратилась в фанатичную католичку, а сын - в бродягу с полуфашистскими идеалами. Клементина, несмотря на 20-летние страдания в сталинских тюрьмах, лагере и ссылке, не утратила веры в светлое коммунистическое будущее и в символ этого будущего - Советский Союз; и состояние и положение детей, их взгляды на жизнь были для нее большим горем.
   Тин-Тин очень любила маму как человека, как товарища по пережитому и... по партии. Вот несколько выдержек из ее открыток, которые я привожу, сохраняя язык оригинала.
   1958 год: "Дорогая, милая моя Анна Васильевна! В этом году мы не встречаем твой день вместе, но я буду со всего сердца с тобой, вместе с вами! Я никогда тебя не забываю и всегда люблю по-прежнему, нет больше!" 1958 год: "Пока не здоровье меня мучит, а несчастья. Моя дочь уже не "наша". Понимаешь ли ты, что это значит? Я уже приехала бы обратно, но у меня есть еще сын. Он не совсем нормальный и ведет бродяжискую жизнь. Я ему очень нужна. Поэтому останусь. Но сколько горе! Да и жизнь здесь вообще совсем не утешительная. Сколько ложь, иезуитизм! Единственное утешение ваши письма, твои открытки с "нашей" прекрасной Москвой".
   1961 год: "Я всегда вспоминаю тебя и все, что мы вместе пережили: и хорошего и плохого. Хороший был уже XX съезд. А XXII принес меня в восторг". 1961 год: "Обнимаю и целую тебя крепко и радуюсь с тобой, со всеми нашими страдальными друзьями за результаты XXII Съезда. Наконец правда, искренная и настоящая сбросила цепи! Как мне хотелось быть с Вами, праздновать с вами эту нашу праздник! Но пока я здесь полезна. Что делаю? Ужаснись: я преподаваю русский язык. Сама уже три года как учусь интенсивно, а много должна учиться! Никого не обманывала. Я сказала: учимся вместе..."
   1962 год: "...Часто вспоминаю тебя, мой милый, родной друг, и все игарчаны, и встречи с тобой в Игарке и в Москве. Разве можно забывать такие друзья, как ты? Читаю "Правду" и "Огонек" и знаю, как растет Москва. Если бы ты знала, как меня тянет к вам! Но пока я здесь полезна..."
   1963 год: "...Спасибо тебе за прекрасные открытки. Если бы ты знала, как они мне дороги и сколько воспоминаний возбуждают во мне. Кремль с Каменного моста я считаю одним из самых лучших видах Кремля, Ленинские горы напоминают мне мои прогулки, а открытку с куплетом "Подмосковные вечера" я завтра покажу товарищам, которым я учила полную песню на русском языке. Я им тоже учила "Ленинские горы", и если бы ты знала, с какими чувствами я пою припев "Москва -столица, моя Москва!" ...Я не забыла и никогда не забуду Москву, как не забуду ни Александрова, ни Игарки, а особенно все хорошие товарищи, которые пережили со мной трудные, длинные дни!"
   В том же году, то есть в 1963-м, Тин-Тин тяжело заболела. В июне она сообщала: "Пишу тебе из больницы... У меня нашли рак. Теперь лежу здесь в ожидании операции..." После операции Клементина прожила полтора года, находясь то у родной сестры, то вновь в больнице. Сообщала, что ее дочь Аврора ухаживает за ней, проводит с ней каждое воскресенье и что она рассказывает дочери о прошлом. "Я много ей рассказала о тебе, о тяжелое прошедшее и о славном твой характер и ум... Я ей рассказала, как все теперь хорошо улажено и как хорошо там живется. К сожалению, еще не все здесь понимают всю беду принесшую культ личности..."
   Слова "как хорошо там [т.е. в Москве] живется" можно понять, сопоставив их с грустной констатацией положения, в котором находилась сама Клементина и о котором писала в сентябре 1964 года: "...Жизнь в Италии стала так дорогая, что несмотря на мои старания, никогда не кончаю квартал с регулярной еда. Вот, мы в сентябре, последний месяц третьего квартала. Нужно было иметь достаточно хотя для еды, но отложив деньги за газ, электричество и квартплаты, придется мерить хлеб и все остальное, чтобы тянуть до конца месяца".
   За 1964 год есть еще три открыточки, две из которых очень коротенькие. "Дорогому Андрюшу, в день рождения, искренние пожелания! Турин, 15/V-64 г.
   Тетя Тин-Тин". Это была последняя весточка от Клементины Пароди-Пероне.
   В 1965 году она скончалась.
   Начав рассказ об этих замечательных людях - Георгиевских, Дерингерах и
   Тин-Тин, - я прервала хронологическую нить своего повествования о маме. Вернусь к 1964 году, второму году жизни на Смольной улице.
   Все было относительно благополучно. Капочка в конце января вернулась из Подлипок, подлечившись и повеселев. К ней вновь вернулись заботы по хозяйству и обо всех легкомысленных членах семьи, особенно о Нюше и об Андрюше. Мама чувствовала себя более свободно и вела "светский образ жизни" - занималась общественными делами, ходила на собрания. 22 апреля по пригласительному билету 0907 была в Кремлевском Дворце съездов на торжественном заседании, "посвященном 94-й годовщине со дня рождения основателя коммунистической партии и Советского государства, гениального теоретика марксизма, великого вождя мирового коммунистического и рабочего движения, учителя трудящихся всего мира Владимира Ильича Ленина". Так было написано в билете, который был "действителен при предъявлении документа".
   В мае Андрюше исполнилось 4 года, и мама записывает в "Андрюшином дневнике", что из подарков ему больше всего понравился Капочкин конь, который очень хорошо ржал. 31 мая выехали во Фрязино. Андрюша, пишет мама, ждал отъезда с нетерпением и был очень рад, что там все нашел на месте. С особым удовольствием он "помогал" тете Шуре сажать огурцы и сыпать "куперфосфат", чтобы они хорошо росли. В "дневнике" зафиксирован день 16 июня, который мама назвала "трагическим". Бабушкам по вине мальчишки пришлось пережить пару страшных часов. Будучи в большой дружбе с дядей Ваней, Андрюша ни с того, ни с сего нагрубил ему, а потом, разобидевшись на сделанное замечание, убежал из дома. Баба Аня пыталась его догнать, но безуспешно. Искали его больше часа. Нашла баба Капа. Мальчишка разгуливал по берегу озера, к которому можно было попасть, только перейдя железнодорожные пути. Дома ему была хорошая взбучка, а дядя Ваня ремнем несколько раз больно шлепнул его по попе. Ревел, но в итоге без спросу больше никуда не уходил.
   Лето прошло быстро и вполне традиционно: с гостями, ягодами, грибами, вареньем, редкими поездками бабушек в Москву и нашими приездами на выходные дни во Фрязино. В сентябре дачный сезон был закрыт, и все семейство осело на Смольной улице. К этому времени в "большом семействе Галкиных" произошли важные события. Галчата уже устроились в Москве, Павел поступил в аспирантуру. Окончил школу и поступил на химфак МГУ Витя Субботин, Галин сын.
   28 сентября мама была в Большом театре на торжественном собрании, посвященном 100-летию со дня основания 1 Интернационала, а спустя неделю уехала в санаторий в Кратово. Остались два листочка из ученической тетради, в которой мама сделала попытку написать свои воспоминания. Я приведу ее запись целиком:
   "Октябрь 1964 г.
   Ужасно трудно начать! Собиралась давно, и все не хватает времени, настроения, умения написать обо всем, что глаза мои видели за тот период, который называем мы жизнь. Остались куски яркие, больные, теплые, бледные. Куски, на которых хочется остановиться, и куски, которые гонишь мимо, как дурной сон.
   Вот поэтому и начинаю с конца. Где-нибудь потом объясню, почему с конца. Нахожусь в санатории Старых большевиков в Кратове. Живу в комнатке одна. Встречаются знакомые, о них скажу где-нибудь после, в порядке очереди. Одна из них Пол. Пав. Лапидус, с которой вместе проводили чистку в парт.организации ф-ки "Парижская коммуна" в 1933-34 гг. Надо уточнить. Председателем был Маскатов. Встретила еще двух знакомых, не очень привлекательных в смысле общественно-политическом. Разговаривала со многими, все было относительно спокойно, ограничивалось интересами питания, лечения, гуляния.
   Вдруг 16/X, как снег на голову, необычайное волнение. Сообщение о состоявшемся пленуме ЦК, на котором по собственному заявлению освобожден ото всех должностей секретарь ЦК и Предсовмина Н.С.Хрущев. Никто ничего не предполагал. Несколько дней тому назад - только вчера он разговаривал с т.т., находящимися в космосе. Обещал их встречать с почетом и радостью в Москве. И вдруг! Ясно, что заявление вовсе не вызвано старостью и болезнью, что за всем этим какая-то неизвестная подоплека. Все ходят, как ошалелые, очевидно, что случилось что-то особенное, что уже назревало и о чем никто не знает и не представляет, вернее соображений и представлений много.
   В газетах, кроме заявления Хрущева и постановления ЦК об удовлетворении ничего нет. Помещены два портрета - Брежнева, назначенного первым секретарем ЦК, и Косыгина, ставшего председателем Совмина. Брежнева всегда считали человеком, которого выдвинул из недр Украины Хрущев. Яркостью Б. не блистал. Был пред. ВЦИК, незадолго до этого события был выдвинут замом первого секретаря. Косыгин - хороший хозяйственник.
   ЦК собрался экстренно, 2 часа делал доклад член ЦК Суслов. Выступал ряд членов ЦК, в том числе Пономарев и Келдыш. Все ходят, как потерянные. Пытаются выяснить подробности у тов., приехавших из Москвы. Они знают не очень много, тоже только по слухам, а именно, что в докладе и выступлениях Хр-ву предъявлены обвинения во всех смертных грехах, а он не защищался и сидел, выслушивая все молча. Какие грехи, точно никто не знает.
   Вечером в холле, где приемник, поймали Лондон-Би-Би-Си. Комментатор сообщает, что московские события и там, т.е. за границей, явились совершенной неожиданностью. По имеющимся у них сведениям, главные обвинения Хрущева сводятся к китайскому вопросу в международных делах и к положению в с.хоз.- во внутренних. Обвиняют Хр. В семейственности, чванстве, тщеславии и единоличном решении важных политических вопросов.
   Комментатор Би-би-си отметил, что сообщение из Москвы совпало с окончанием выборов в английский парламент изменением состава кабинета, что, вероятно, последует и в СССР, где уже снято 7 человек. Сатюков - редактор "Правды", Аджубей - редактор "Известий", Горюнов - гендир. ТАСС, Харламов - радио и телевидение и два консультанта Хрущева - Лебедев и Трояновский, первый по вопросам с.хоз., второй по Америке".
   Как видно из этих мамочкиных записей, она была очень взволнована решениями Октябрьского пленума ЦК. После ее возвращения из Кратова эта тема преобладала в разговорах с родными и друзьями. Обсуждали, спорили, полемизировали. Единомышленники мамы были обеспокоены возможностью ухудшения общественно-политического климата в стране, и, в сущности, игнорировали допущенные Н.С.Хрущевым ошибки. Противники, наоборот, концентрировали внимание на конкретных ошибках, в особенности в сельском хозяйстве.
   А семенная жизнь шла своим чередом. Радости и заботы оставались прежними. Мамочка и Капочка чувствовали себя неплохо, Таня и Александр успешно трудились (Александр перешел из ВОКСа в Госкомитет по культурным связям с зарубежными странами), внук Андрюша рос и умнел (освоил азбуку и пытался читать). Довольно спокойно вошли в 1965 год. И в мае, как обычно, поехали во Фрязино. Летние месяцы не оставили бы в памяти следов, если бы Таня в июне не поехала отдыхать в Гурзуф (в Дом творчества художников), а потому жизнь во Фрязине была зафиксирована в письмах мамы, тети Капы, папы Кости, Александра, Нади и даже в каракулях Андрюши. Мама радовалась, что он читает и хорошо считает, причем знает и обратный счет от 10 к 1, огорчалась, что бывает груб и капризен, упрям и своеволен, к счастью, не так часто. "В целом Андрейка ведет себя прилично, - пишет она, - Ходит с Надей на озеро, приносит нам цветы, бегает целый день без отдыха. В своем письме, здесь прилагаемом, не захотел написать, что тебя целует. Объяснил, что в двух предыдущих письмах уже два раза тебя целовал. Иван Петрович говорит, что если приладить к нему счетчик, то наверное в день он пробежит 20-25 км". К этому маминому письму прилагалось также маленькое письмишко от Нади: "Татьяна Константиновна, отдыхайте хорошо, поправляйтесь. Крепко тебя целую. Надя. Андрюша ведет себя хорошо. Ходим с ним на озеро. Он загорел. Ни думай, что мы обижаем Андрюшу". (Стилистика и грамматика, как в оригинале). Большая часть писем мне в Гурзуф - это Андрюша, его дела, забавы и проказы, чуть меньше - это уговоры не беспокоиться, отдыхать, поправляться. После одной моей фразы в письме: "Чувствую себя бессовестной эгоисткой и тунеядкой" - прислали даже успокоительную телеграмму за подписями: Андрюша, мама, тетя Капа, Саша, Надя.
  
   Этим летом во Фрязине снова побывал дед Костя. Приехал он, когда я была еще в Гурзуфе, а перед отъездом во Фрязино писал мне: "Собираюсь во Фрязино. Сегодня звонила Кап. Вас. и приглашала скорее приезжать, так как Андрейка не дает им покоя - требует деда (видно, для лесных похождений)". Он приехал, несмотря на свое неудовлетворительное самочувствие. Маму беспокоило состояние здоровья отца, и она мне писала: "К сожалению, не удалось достать ему лекарства. Говорят, что производство его у нас прекращено, а импортного не выписывают. Он очень огорчен, так как оно ему помогает".
   Приезжала навестить тетушек Галочка Субботина. Александр в связи с ее визитом писал мне: "У нас на даче была сегодня Галя Субботина. Вспоминали о тебе. После ухода Гали мы с бабушками решили, что тебе обязательно надо провериться у хорошего эндокринолога". Связь эндокринологии и Гали не случайна. Она года два перед этим перенесла тяжелейшую операцию на щитовидной железе и только-только от нее оправилась. Беспокоились, нет ли того же и у меня.
   Пару денечков провел во Фрязине дядя Саша. Мама сообщала: "У нас был дядя Саша, ночевал. Он в отпуске. Посидели очень хорошо. Он выпил коньячку, поиграли в преферанс, представь себе, абсолютно без ругани. Я их обыграла, но, увы, ничего в качестве выигрыша не получила". И приписочка тети Капы: "Был дядя Саша, он в отпуске - ночку у нас ночевал, чему мы были очень рады. И Андрейка с ним хорошо побаловался..."
   В одном мамином письме из Фрязина есть небольшое, но примечательное сообщение: "С молоком наладили - берем у Моти, которой, кстати, возвратили отобранную прошлый год корову и свинью. Молока вдоволь, у нее же можно заказать творог и сметану". Мотя - это соседка Александры Тихоновны и Ивана Петровича, а корову и свинью у нее отобрали полтора года назад в соответствии с Хрущевским указом, запрещавшим держать скотину в городских пригородах, за что его весьма крепко ругали пострадавшие.
   О том, что и как было в 1965 году в бытовом плане, напоминает еще одна деталь в письме Александра в Гурзуф: "Сегодня привезли на Смольную холодильник ЗиЛ" и поставили в кухне. Влез в долги из-за этого: с доставкой он стоил 370 рублей. Никл приехал с ним сам и привез с собой трех грузчиков. Все было О.К.". Это сообщение требует пояснений. В то время купить холодильник, в особенности такой уважаемой марки, как "ЗиЛ", было проблемой. Взялся своей охотой помочь нам работник (дипломат) посольства Чехословакии в Москве Карел Никл. С силу частых контактов в Александром по служебной линии он сдружился с ним, а затем и со всем нашим семейством. Мы с Александром были в гостях у Карела и Ярмилы, но они посещать нас на Смольной не решались из соображений безопасности. Решили, правда, что приехать во Фрязино можно. И в один из выходных дней после моего возвращения из Гурзуфа мы принимали на даче эту милую интеллигентную пару, что оставило у всех нас добрые воспоминания. В 1968 году в связи с "событиями в Чехословакии" Карел Никл был отозван в Прагу, и его дальнейшая судьба была довольно сложной.
   В сентябре, как обычно, вернулись из Фрязина в Москву. До конца 1965 года таких событий, которые запечатлелись бы в памяти (или письмах), не было. Если не считать моей первой заграничной командировки в Польшу в порядке обмена между двумя дружественными информационными агентствами ТАСС и ПАП. Для мамы, тети Капы и отца моя поездка (на две недели) стала объектом большого интереса и родительской гордости. Привезенными подарками все остались довольны, а мои рассказы могли слушать без конца.
   Повседневная жизнь мамы и Капы была заполнена заботами о непослушном внуке, который бывал упрям, и заставить его жить по правилам (порядок, регулярность, занятия полезным делом, аккуратность и т.п.) стоило немалого труда.
   Увлечь его могла баба Аня чтением - читала она или он сам. У нас с Александром, особенно у него, был ненормированный рабочий день, часто и по выходным.
   Беспокоило нас этой осенью ухудшение здоровья папы Кости. Как писал он 10 декабря в поздравительной открыточке маме ко дню ее рождения, с 8го ноября он все время ощущал большую слабость. "После приступов, которые становятся все продолжительнее, - жаловался он, -хочется думать, что это влияние сырой мозглой погоды, которую сердце не любит. Ну, вообще-то храбрюсь, духом не падаю, думаю, что все образуется".
   День рождения у мамочки 14 декабря. За столом собирается много гостей, в основном членов "большой галкинской семьи". К застолью на Смольной готовятся серьезно. В связи с этим замечу, что у мамы появилось в то время новое увлечение. На Ленинградском проспекте открылся в новом доме большой гастроном "Ленинград", и мама стала посещать его с завидным постоянством. Как правило, тратила все, что в данный момент было у нее в кошельке. Покупок бывало часто так много, что она брала около гастронома такси и, проехав до дома буквально две-три минуты, с веселым довольным видом высаживалась около подъезда. Думаю, что она получала от этого большое удовольствие как компенсацию за голодные годы в лагере и полуголодные в Игарке. Ведь все можно было теперь купить! Ну, а ко дню рождения сам Господь Бог велел. В течение нескольких лет коронным блюдом в этот день были жареные рябчики, а если их не было, то, на худой конец, куропатки, только не белые, а серые. Это было моим делом. Покупала я их в специальном магазине на Сретенке. Потом мы их ощипывали и готовили. И, конечно, пекли пироги. В тот же день или на следующий, на черствые именины, приходило и много друзей.
   Наступил 1966 год. Неугомонная Анна Васильевна продолжала активно заниматься общественной работой, размышлять о прошлом и будущем страны, делиться с единомышленниками (и с противниками) своим видением настоящего. А ее все больше тревожили обозначившиеся в печати и некоторых выступлениях тенденции реабилитации Сталина и оправдания "культа личности". В справочниках, энциклопедиях, книгах, посвященных людям, окончившим жизнь в 1937-1939 гг., перестали писать о причинах их ухода из жизни. Тревога определенных кругов общественности нарастала по мере приближения XXIII Съезда КПСС, намеченного на весну 1966 года, и нашла отражение в письме в адрес Л.И.Брежнева за подписью 24 виднейших деятелей науки и культуры. Текст этого письма мама бережно хранила. В ее архиве есть также подробная запись дискуссии, состоявшейся и ИМЛ при ЦК КПСС 16 февраля 1966 года. Она была посвящена обсуждению книги доктора исторических наук Некрича "1941 год, 22 июня". Мама присутствовала на этом обсуждении, и сделанные ею записи и сейчас читаются с большим интересом. Напомню, что в книге Некрича анализируются причины наших неудач в начальный период войны.
   XXIII Съезд КПСС проходил с 29 марта по 8 апреля 1966 года. Его ход и итоги не вызвали, мягко говоря, никакого энтузиазма у людей, склонных и умевших анализировать. Маминому восприятию этого события были вполне созвучны, в частности, оценки, которые дал съезду в своем письме из Севастополя В.Г.Дерингер. (Выше я цитировала это письмо). Было ясно, что "оттепель" кончилась. Это огорчало и настораживало маму.
   В семье жизнь шла своим чередом. Лето, как обычно, провели во Фрязине, где примерно месяц гостили дед Костя и люберецкая тетя Зина. А мы втроем уехали в начале июня в Коктебель, в Дом творчества писателей, так что месяц во Фрязине было меньше хлопот и забот. Июль и август были уже все вместе и, устроив семейный совет, решили, что в сентябре Андрюша на годик до школы пойдет в детский сад. Надеялись, что там его приучат к дисциплине и привьют чувство коллективизма. И бабушкам будет немного полегче, потому что на какое-то время они оставались с мальчишкой одни. Наша милая помощница Надя должна была уехать к родителям.
   В середине сентября мы проводили маму в санаторий в Кратово, откуда она звонила или изредка присылала короткие весточки, открытки. Вот одна из них. Четкими печатными буквами написано: "Мой любимый мальчик Андрюша, шлю тебе свой привет! Целую крепко! Хочу очень знать, как ты ходишь в детский садик. Как тебе нравится? Что ты научился делать - играть, новые стихи? Я очень о тебе скучаю. Поцелуй бабу Капу, маму, папу, Надю. Напиши мне письмо. Баба Аня". В ответ письмо было написано, тоже печатными буквами, как ни странно, довольно аккуратно: "Дорогая баба Аня, крепко целую тебя. В садик хожу хорошо. Напиши, как ты себя чувствуешь. До свидания. Андрюша".
   В ноябре на смену Наде у нас в доме появилась (не помню, кто ее рекомендовал) мало симпатичная Зина, которая у мамы вызывала самые негативные эмоции, за что я упрекала ее в несправедливости. Пробыла у нас Зина всего месяца три. Поехав однажды к себе домой в Звенигород, она не вернулась. Мы переполошились, не случилось ли с ней чего-либо страшного, и тетя Капа отправилась в Звенигород выяснить это. Оказалось, что у Зины запой. Как сказали соседи, обычно он длится у нее не меньше месяца, а страдает алкоголизмом она уже несколько лет. Хотя у нас в Москве она ни разу не сорвалась, пришлось с ней расстаться. Интуиция маму не подвела.
   Осенью 1966 года купили для Андрюши пианино. Порекомендовали нам чудесную учительницу Анну Семеновну Шинкареву - молодую, красивую и ласковую, хотя и строгую. Она жила неподалеку. Андрюша занимался с ней с удовольствием, а баба Аня в письмах в Севастополь хвасталась Вильгельму Георгиевичу Дерингеру "успехами" внука.
   Зима 1966-1967 гг. была огорчительная. По очереди болели дорогие бабушки, причем баба Капа очень тяжело. С воспалением легких ее положили в больницу, где продержали месяца полтора. Я часто навещала ее и была свидетелем, с какой удивительной симпатией относились к ней врачи, сестры, больные. Острые проявления болезни, в частности высокую температуру, сняли довольно быстро, и беспокойная Капочка стала проситься домой - скучала по Нюше и Андрюше. Но все же прислушалась к строгим разъяснениям врачей, что воспаление легких - это не порез на пальце, что постельный режим следует соблюдать семь недель.
   Наконец, тетю Капочку выписали. Она очень беспокоилась, понимая, что полтора месяца дом был без главного руководителя и исполнителя. Ведь мама не могла ее заменить - силенок не было. Мне приходилось очень часто задерживаться на работе. А нужно было готовить еду, отводить Андрюшу в детский сад и забирать его домой и так далее. Не приходилось рассчитывать и на Александра. Он к этому времени перешел из Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами на работу в Иностранную комиссию Союза писателей СССР. Часто он приходил домой к полуночи, а то и после полуночи.
   Во время отсутствия Капочки на наш SOS откликнулась жившая неподалеку немолодая, но и отнюдь не старая женщина Анна Антоновна, которая и оставалась нашей помощницей года два.
   А тетя Капочка, вернувшись домой, сразу включилась в семейные дела: руководила Анной Антоновной, ворчала на маму из-за того, что вместо прогулок она читает, раскладывает пасьянс или "сидит со своими крестиками" (вышивает), сердилась на Андрюшу за то, что он устраивает беспорядок в доме, воспитывала меня и изредка Александра, готовила с Анной Антоновной обед, а главное - освещала и согревала всех нас светом своей любви. По выходным дням обеденные дела брали в свои руки, кроме Капочки, также мама и я. Мы с мамой пекли или жарили пирожки, а тетя Капа готовила вкуснейшее чахохбили. Всегда могли неожиданно нагрянуть гости.
   К этому времени у нас появились новые друзья. Маму по ее положению "старого большевика" прикрепили к Городской поликлинике 3 Минздрава, что в Ермолаевском переулке (в то время - улица Жолтовского). Ее лечащим врачом была Минна Давидовна Винокур. Мама бывала у нее на приеме, но чаще она сама без всякого вызова навещала маму. В итоге Минна Давидовна и ее супруг Михаил Беницианович Окунь (Минна и Миша) стали нашими добрыми и верными друзьями. Минна следила за маминым здоровьем и после того, как перешла на работу в другую поликлинику и мама перестала быть ее официальным пациентом. Имена двух "М" еще не раз появятся на этих страницах.
   Наступил май - месяц праздников. 1ое и 9ое - само собой разумеется, но ведь теперь еще и 19ое. Андрюше исполнилось 7 лет. Пройдет лето, и в школу. К этому времени мальчишка хорошо и весьма охотно читал, писал печатными буквами (неохотно), считал, делал простые арифметические вычисления. Опережая время, баба Аня с надписью "Моему Андрюше" подарила ему книгу Е.Черной "Моцарт" (жизнь и творчество), а дед Костя (он очередной раз лежал в больнице) прислал поздравление внуку и деньги мне со строгим наказом купить Андрюше 10-томную детскую энциклопедию, что и было исполнено.
   Во Фрязино поехали, как обычно, в конце мая. Июнь провели на даче в полном составе, а в июле втроем укатили снова в Коктебель. Без нас у бабушек недолго гостил дед Костя, которого немного подлечили в больнице, но не смогли избавить от хронических серьезных недугов. В это же время в Москву (и, конечно, во Фрязино) приезжали из Иркутска Андриевские -Тоня, Стасик и маленькая Маргоша, которая тоже собиралась в 1ый класс. 29 июля мы покинули Крым, выехали из Феодосии, 30ого были в Москве, а 31ого - во Фрязине, где бабушки встретили своего любимого внука - загоревшего и поздоровевшего. Август прошел во Фрязине и в Москве спокойно, на Смольную мама, тетя Капа и Андрюша вернулись довольные.
   1ого сентября начался первый учебный год у моего сына. Волнений было много. Записали его в школу  40 с углубленным изучением английского языка. Расположена школа сравнительно далеко от дома - пара остановок на автобусе или 15 минут пешком. Приходилось водить туда и обратно. Вот что свидетельствует баба Аня в своем дневнике, посвященном внуку: "В школу пошел охотно. Ведет себя в школе без мальчишеских трюков. В драки и дурные шалости не лезет. Привыкает к школьному режиму. В школе сдерживается, а дома часто срывается, иногда грубит бабушкам и Анне Антоновне, разбрасывает вещи, знает, что за ним приберут. К счастью, грубость и некоторая распущенность все же перекрываются разумом. И нет злонамеренности". В том, что Андрей начал ходить в школу охотно, заслуга, прежде всего, его первой классной руководительницы Анны Владимировны Копыловой, педагога, как говорят, от Бога.
   Осенью отмечалось 50-летие Великой Октябрьской социалистической революции. Подготовка к юбилею шла уже в 1966 году и весь 1967 год. Газеты, журналы, книги, выступления - все было наполнено громкими, часто напыщенными оценками событий 50-летней давности и более поздних времен. Звучали и реалистические оценки. Мама много читала, делала выписки и сама кое-что написала в свою тетрадь. В основном эти заметки она писала в сентябре - октябре, когда была в санатории в Кратове. Они не связаны непосредственно с юбилеем Октября, но вышли из-под ее пера именно в это время, как и созвучные ее мыслям и настроению высказывания других. Эту тетрадь, начатую в Кратове 16 сентября, открывают стихи К.Ваншенкина "Я люблю тебя жизнь..." Пожалуй, это - единственное в ее записях, что окрашено не в темные тона. Все остальное грустно, и даже трагично.
   Вот, например, это. "Екатерина Ивановна Лакиди, или Катя, как я ее звала, - пишет мама, - была библиотекарем, сначала помогала Шушанике Манучерьянц, а потом самостоятельно ведала библиотекой Ленина, Рыкова и Сталина.
   Однажды, придя на работу, она застала какую-то растерянность и беспорядок, несли окровавленное белье. Застрелилась Надя Аллилуева, жена Сталина. Ясно, что не работалось, состояние было тяжелое. Но дело остается делом, и она пришла на другой день и работала еще в течение некоторого времени.
   В один "прекрасный" день экономка Сталина - латышка заявила ей, что И.В. приказал ей больше сюда не ходить и библиотекой его не заниматься. Очень это обидело Катю, что она и высказала экономке. Ведь Ст. мог сам ей сказать, ведь он видел ее каждый день. Через несколько дней Лакиди была арестована.
   Екатерина Ивановна была женой брата Ал.Ив. Свидерского (зам. Наркомзема). Оба брата погибли. У Екатерины Ивановны был маленький ребенок. Что сталось с ним, не знаю".
   Интересна и такая запись: "Я очень старая, но я еще в своем уме и помню очень много людей и событий. Жаль, что записать всего невозможно. Устаю! Вот вспомнила 1922-23 год, Крым, Алупка, Мисхор и много интересных людей, с которыми приходилось общаться ежедневно и близко, по-домашнему. Жизнь была проще. Наверху жила семья Фрунзе. Рядом - семья Смилги, Богданова. В Алупке было много знакомых из ВСНХ и других, в частности семья Гос - он был председателем Подмосковного угля. От кампании как-то отдалялась его жена. Молодая женщина, рыжеватая, глаза тусклые и очень грустные. Почему он не приходит с ней и почему она всех чуждается? Она, говорят, сестра Азефа. Очевидно, ее мучает людское любопытство и недоверие".
   Очень краткие заметки в тетради об Ароне Сольце, которого называли "совесть партии". Мама пишет о его "несокрушимой вере в справедливость", о том, что он - "один из немногих, кто требовал доказательств обвинений, вступал в конфликт с Ежовым и Вышинским и требовал создания комиссии по пересмотру дел и всей деятельности Вышинского". "Он пытался добиться приема у Сталина, конечно, безуспешно. Он объявил голодовку. Его не арестовали, а связали и свезли в психиатрическую больницу. Его скоро выпустили, он он уже был сломлен".
   В этой тетради, начатой в сентябре в Кратово и продолженной в октябре и ноябре в Москве, несколько страниц посвящено Светлане Аллилуевой, к которой мама относилась с минимумом уважения. И есть несколько страниц выдержек из "записок советского актера" Н.Черкасова, который рассказывает о двух своих встречах со Сталиным в связи с созданием кинофильма "Иван Грозный". Как писал Черкасов, Сталин считал "Ивана IV великим и мудрым правителем" и отмечал "прогрессивную роль опричнины". И мама цитирует Черкасова, подчеркивая особое значение этой цитаты: "Коснувшись ошибок Ивана Грозного, Сталин отметил, что одна из его ошибок состояла в том, что он не сумел ликвидировать пять оставшихся крупных феодальных семейств, не довел до конца борьбу с феодалами, - если бы он это сделал, то на Руси не было бы смутного времени... И затем Сталин с юмором добавил, что "тут Ивану помешал Бог". Грозный ликвидирует одно семейство феодалов, один боярский род, а потом целый год кается и замаливает "грех", тогда как ему нужно было бы действовать еще решительнее!"
   Заканчивается эта кратовская тетрадочка полностью переписанным стихотворением Ф.Тютчева "Silentium" ("Молчи, скрывайся и таи..) и собственной - совсем краткой - мамочкиной биографией "Белова Анна Васильевна". Ее автобиографию я практически по кусочкам уже процитировала всю за исключением окончания, последних строк: "Подлинные справки о характере моей работы находятся в архивах Центрального Архива Народного Хозяйства, в материалах МГБ и КПК".
   В течение 1966 года и практически всего 1967 года мама делала выписки из газет и, в особенности, из журналов, посвященных В.И.Ленину. Таких публикаций в печати было много. Это были оценки его личности и деятельности советскими и многочисленными зарубежными авторами в преддверии 50-летия Октября.
   В ноябрьские дни большую радость маме доставило вручение ей ордена Трудового Красного Знамени. Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Анны Васильевны Беловой этим орденом был принят 28 октября 1967 года и подписан Секретарем Президиума М.Георгадзе 3 ноября 1967 года.
   К 50-летию Великого Октября мама получила официальные поздравления и благодарности, в том числе от Партийного комитета предприятий и учреждений связи г. Москвы (она состояла на учете в партийной организации Ленинградского телефонного узла после его отделения от Миусского телефонного узла) и от Московского городского комитета КПСС. А общество "Знание" РСФСР наградило ее Почетной грамотой "за активное участие в лекционной пропаганде и в связи с 50-летием Великой Октябрьской социалистической революции".
   Но ноябрь для мамочки был не только приподнято-торжественным временем. Она очень тяжело и болезненно восприняла сообщение о том, что вновь слег папа Костя, на этот раз с безнадежным диагнозом - рак легких. Мы переживали это тем тяжелее, что, как выяснилось, врач не стал скрывать этот диагноз от него самого. Папа знал, что ему не встать. Пролежал папа Костя дома почти три месяца. За ним самоотверженно ухаживала его жена Вера Георгиевна (моя вторая мачеха). Я навещала его часто, а приехав вечером 10 января, уже не застала его в живых. Он скончался минут за 10 до моего прихода.
   Конечно, мама восприняла смерть Кости очень тяжело. Последние годы все расставили по своим местам. Они понимали друг друга. И оба себя чувствовали виноватыми, без вины виноватыми. Мама - потому, что, как она считала, из-за нее была искорежена его жизнь, и личная, и служебная, и много лет висел над ним дамоклов меч связи с "врагом народа". Отец - потому, что и из-за обстановки в обществе, и из-за своего не слишком решительного характера не уделял в трагические годы внимания маме. Не могу не сказать, что его последняя супруга Вера Георгиевна была заботливой женой, они жили дружно, не ссорились, но в общем были разными людьми. В одном из последних писем осенью 1967 года (до того, как он слег совсем) папа Костя писал: "Дорогая бабушка Аннушка, в ближайшее время, если все будет по-хорошему, собираюсь приехать посмотреть на всех вас и вдоволь поговорить. Здоровье у меня так себе, приступы навещают через 6-10 дней. Думаю еще увеличить разрыв, применяя твое лекарство, за которое очень и очень благодарен. Жизнь моя протекает в 4-х стенах в обществе книг и мыслей. Настроение больше минорное, чем мажорное. Как-то поживает наш Андрейчик!? Шалит, наверное, и бабушек плохо слушает. Привет всем, а Андрейке особенный. Целую лапку, дед Костя. P.S. Надеюсь на скорую встречу".
   Встреча, как видите, не состоялась.
   Вот так начался для нашей семьи 1968 год. В целом же он был в достаточной мере традиционным. В материальном отношении благополучным. Мы с Александром зарабатывали неплохо (200-300 рублей), подспорьем был мамин "паек" из столовой старых большевиков, а 20 января мама получила по почте сообщение от Комиссии по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР: "Комиссия с 16.IX - 1967 года увеличила Вам размер персональной пенсии союзного значения до 165 рублей в месяц". Плюс ко всему мама имела 50%-ые льготы по квартплате и коммунальным услугам и бесплатный проезд на городском транспорте. Что касается духовной стороны нашего существования, то она тоже была в целом благополучной и стабильной.
   В какой-то степени отражает эту сторону нашей жизни письмо от Николая Васильевича Мордовина, полученное на Смольной в первых числах января. Он был у нас 22 декабря, в день маминых именин, а 24 декабря написал это письмо (Николаю Васильевичу было в это время 87 лет): "Уважаемая, дорогая Анна Васильевна, прежде всего очень, очень прошу извинить меня, что, вторгнувшись "еле можаху", в кв. 35, испортил Вам настроение в Ваш торжественный день. Вам пришлось вместе с Капочкой отогревать обмерзшего старика, что Вы с успехом сделали. Только обмерзший палец еще болит, но, как видно, могу писать. В последнее время я плохо стал ориентироваться в сумеречной обстановке в мало известной мне части города, особенно при наличии ярких фонарей .Это по моему медицинскому обозначению что-то вроде гематурии - курослепства. Это я говорю, чтобы не тратить времени на визит к "врачебникам".
   Мне очень неловко, что я явился причиной хлопот А.А. по поводу моей эвакуации. Ему пришлось куда-то, к кому-то бегать. Я мог бы только просить и не более, как довести меня до остановки автобуса  138, а в действительности он достал в тяжелой обстановке окраины города автомашину, втиснул в нее меня и я, как -...- с удобствами приехал на улицу Фрунзе.
   На мой вопрос, сколько заплатить за доставку, шофер строго заявил мне, что все уже оплачено, что меня очень пристыдило. Прошу Вас извиниться за меня перед А.А. При свидании с ним, хоть с опозданием, извинюсь лично.
   Я продолжительное время не видел Вашего коллектива, или, как теперь принято, "колхоза", и должен сказать, нашел его в прекрасном состоянии. Я не боюсь сглазить, у меня не "плохой глаз". Вы, Анна Васильевна, прекрасно выглядите, дай Бог и впредь. Кап.Вас. произвела на меня тоже очень хорошее впечатление, и когда она входила в столовую, сразу становилось еще лучше. Скажите ей, что я до сих пор не забыл ее лапшу, хорошая была лапша и не однажды.
   Таня, имея раньше исключительную хрупкость в своем существе, стала теперь несколько солиднее. Одним словом, впечатление от коллектива самое лучшее.
   Теперь официальная часть.
   Поздравляю весь коллектив - А.В., К.В., Т.К., А.А и внука с Новым годом, желаю самого прекрасного здоровья, хорошего настроения, успеха дальнейшего в жизни и чтобы 1968 год был отнюдь не хуже 1967 г.
   24/XII - 67. 11 часов вечера.
   Без лести преданный - не Аракчеев, а Мордухович - согласно именованию меня секретаршей Бор.Осип.Норкина при вызове в кабинет последнего в период 1924 года. Н.М."
   Вот такое письмо написал маме ее добрый старый друг Николай Васильевич Мордовин в конце 1967 года. В 1968 году он побывал у нас еще два-три раза, доставив большое удовольствие маме (напомню, что они были знакомы с 1914 года) и всем нам. Есть еще два письма от Н.М., датированных 1968 годом, и последнее - от декабря 1969 года. Вскоре, перешагнув свое 90-летие, Николай Васильевич Мордовин скончался. У меня он и сейчас стоит перед глазами - старик, но не дряхлый, умный, интеллигентный, разносторонне образованный, крупный инженер, похожий на университетского профессора.
   А 1968 год на Смольной после кончины папы Кости и связанных с этим переживаний шел ровно, в основном традиционно. Порядок в доме держался на Капочке. Три раза в неделю приходит Анна Антоновна, помогает с уборкой, готовкой, повседневными покупками хлеба, молока и т.п., ходит в школу за Андрюшей и так далее. Мама, по словам Капочки, "витает в эмпиреях" - читает, пишет, размышляет (когда вышивает или раскладывает пасьянс), если не занимается с Андрюшей, не жарит пирожки с мясом и не отправляется в центр города по партийным делам и за книгами. Александр работает в Союзе писателей сверх всякой меры, почти днюет и ночует, ко всеобщему нашему огорчению и неудовольствию. Андрюша осваивает школьные премудрости, охотно занимается музыкой и, с легкой руки бабы Ани, увлекается арифметическими хитростями, охотно читает. Таня осваивает работу в новой редакции, которая дала возможность тассовским журналистам проявлять свои литературные таланты - писать не просто корреспонденции, но и небольшие зарисовки, очерки, статьи.
   В апреле бабушку Аню привлекли к работе в школе  40, где в первом классе учился ее внук. По случаю очередной годовщины со дня рождения В.И.Ленина она написала заметку в школьную стенгазету и выступила на торжественном собрании учителей и старшеклассников. А 22 апреля была в Кремлевском Дворце съездов на торжественном заседании, посвященном, как сказано в пригласительном билете
    1697, "98-й годовщине со дня рождения основателя Коммунистической партии и Советского государства, гениального теоретика марксизма, вождя трудящихся всего мира". Текст в пригласительном билете совсем немного отличается от того, который был четыре года назад. Официальная идеология оставалась практически без изменений, хотя в международном рабочем движении, да и в самом соцлагере происходили большие подвижки. Мама видела это, пыталась анализировать, хотя точных и правдивых свидетельств было в печати мало.
   Ее внимание, конечно, привлекали события в Чехословакии, о чем у нас дома говорили постоянно, и что нашло отражение и в ее записях - размышлениях, которые она коротко подытожила так: "Развитие событий в Чехословакии - задача найти систему демократического контроля над органами власти", а "катализатор политической и идеологической ситуации, назревшей в партии, - это интеллигенция".
   Что же касается ситуации в СССР, в обществе, в партии, то она обсуждалась весьма критически, наверное, со всеми, кто бывал у нас. Обсуждалось и прошлое (различные аспекты сталинизма - и в экономике, и в науке, и в литературе и т.д.), и в меньшей мере - возможные перспективы. В отношении прошлого примечателен в это время интерес мамы к "Очеркам по истории тридцатилетней биолого-агрономической дискуссии" Ж.А.Медведева. Назывались очерки "Биологическая наука и культ личности." А в отношении возможных перспектив - интерес к теории конвергенции, о которой дискутировали политологи и философы на страницах открытой печати (меньше) и "самиздата" (больше). А также к вероятным изменениям самого общества, у которого "должно появиться ощущение, что оно является суверенным". В одной из ее тетрадей много выписок из рассуждений политологов об обществе, государстве, демократии. Читая сейчас ее тетради, представляю себе, как близко к сердцу принимала бы она все события, происходившие в стране после 1985 года.
   Теплыми и солнечными были майские праздники 1968 года. Приезжали Галчата. Сестры были очень рады, они их любили и не упускали возможности воспитывать младшего брата и его дорогую супругу - Сонечку большую. Но особую радость доставляла им Сонечка маленькая, которой исполнилось 18 лет, и она собиралась поступать в Московский областной педагогический институт. Стать учителем она мечтала с детства. Сонечка была умная, очаровательная, живая и веселая девочка, обожаемая папой Сашей, мамой Соней и братом Павлом, который готовился уже на будущий год завершить учебу в аспирантуре и защитить кандидатскую диссертацию. Были, конечно, Бучинские - Ася и Вацик, Субботины - Галя, Толя и Викторка - студент четвертого курса химического факультета МГУ. В один из майских дней приезжала из Люберец Зина. Она вообще часто навещала мамочку и Капочку. Был Виктор Семенович Осипов - Витя, мой двоюродный брат с отцовской стороны, которого мама очень любила. В 30-е годы, будучи студентом, он некоторое время жил у нас в Воротниковском переулке, а впоследствии говорил, что его интеллект и любовь к книге развивались, в частности, под влиянием Анны Васильевны.
   А праздник 19 мая - день рождения внука баба Аня документально зафиксировала в своем "Андрюшином дневнике". В гостях у Андрюши были его одноклассники, привезли из Фрязина подружку Наташу и был братишка одной из одноклассниц. "Кампания, - пишет мама, - была приятная, очень дружная. Прием прошел "на высоком уровне". Ребята весело играли, пили чай с вкусностями". Первый класс внук окончил на отлично, и бабушка с гордостью отмечает, что он "получил постановление педагогического совета, где отмечены его отличные успехи и поведение". Такая радость для бабы Ани!
   В те же дни состоялся большой семейный совет, на котором родители решили отправить Андрюшу на 3-4 недели в летний лагерь Литфонда. Четыре недели он не выдержал, "очень не понравилось", а кроме того, родители пошли в отпуск и собрались (по линии Союза писателей) на отдых в Венгрию, причем вместе с сыном. Поездка состоялась, а по возвращении мамочка в "Андрюшином дневнике" рассказывает о его впечатлениях от путешествия (мы были на озере Балатон и в Будапеште), от перелета туда и обратно. "За три недели, - пишет мама, - заметно вырос и повзрослел. Самое же замечательное, что по приезде первым делом побежал в лес, побегал и сообщил, что во Фрязине все же лучше всего. Лето было очень грибное, и он с огромным удовольствием ходил за грибами, один или увязываясь за Александрой Тихоновной. Принесенные грибы никому не разрешал чистить, тщательно делал это сам, не оставляя ни одной червоточинки. Очень любит цветы. Приносит также разных мошек и букашек. Но терпения сделать гербарий или коллекцию насекомых не хватает".
   Для нас с Александром поездка в Венгрию была значительно более интересной, чем для Андрюши. И с познавательной, и с политической точек зрения. В соседней Чехословакии происходили события, весьма напоминавшие то, что пережила Венгрия в 1956 году. Нашим гидом был умнейший человек нашего возраста, венгр с блестящим знанием русского языка. Он, предвидя развитие событий, а по сути дела пережив подобное, предсказывал, что произойдет в Чехословакии завтра, послезавтра, через три дня, через неделю и так далее. По возвращении в Москву (середина августа) тема чехословацких событий надолго стала весьма актуальной в нашем доме.
   По возвращении из Фрязина жизнь потекла по проторенной колее. Мамочка и Капочка занимались своими делами. Таня и Александр ходили на работу, Андрюша - во второй класс. В сентябре - октябре мама подлечивалась и отдыхала вновь в Кратове, в Санатории старых большевиков. Есть две групповые фотографии 1968 года. На одной человек 20 - сидят на стульях и стоят сзади. Среди них всего четверо - мужеского пола, а женщин - 17, в основном худенькие и старенькие. Мамочка - в середине тех, кто стоит. На второй фотографии - небольшой зрительный зал, человек на 120. Судя по серьезным лицам, это - собрание, а отнюдь не концерт. Во втором ряду с края - А.В.Белова.
   Обычно в Кратове маму немножко подлечивали, и она по возвращении по мере сил откликалась на общественные просьбы. Этой осенью она получила такое письмо из ЦГАНХ (Центральный государственный архив народного хозяйства): "Уважаемая тов. Белова! Бюро инициативной группы секции старых работников ВСНХ - НКТП [это Наркомат тяжелой промышленности - Т.К.] при ЦГАНХ СССР организовало несколько собраний, на которых обсуждались вопросы, связанные с изучением и пополнением документальных материалов архива, отражающих историю развития советского народного хозяйства с 1918 года до наших дней.
   В свете пожеланий, высказанных участниками этих собраний, Бюро группы обращается к Вам с просьбой:
   1. Принять личное участие в работе секции. Написать свою автобиографию, включив в нее воспоминания об интересных людях (работниках ВСНХ-НКТП, заводов, строек и т.п.), с которыми Вы вместе работали или встречались.
   2. Сообщить архиву фамилии и адреса (телефоны) товарищей, которые сыграли значительную роль в деятельности ВСНХ и НКТП и смогли бы участвовать в работе секции.
   3. Сообщить архиву о товарищах, которые написали или могут написать воспоминания, а также имеют документальные материалы, связанные с периодом ВСНХ-НКТП: дневники, письма, рукописи, статьи, альбомы, фотографии и т.п.
   По всем интересующим Вас вопросам просим обращаться к следующим товарищам..."
   Далее следуют фамилии, должности и телефоны четверых товарищей и подпись: Зам. Директора ЦГАНХ СССР С.Беляков.
   Я знаю, что мама поддерживала тесные связи с этим архивом, бывала на собраниях, помогала по мере сил. В чем это выражалось конкретно, мне, к сожалению, неизвестно.
   6 ноября Анна Васильевна Белова была по традиции приглашена в Кремлевский Дворец съездов на торжественное заседание, посвященное празднованию 51-й годовщины Великого Октября. 7, 8, и 9 ноября были праздники на Смольной:
   51-я годовщина и Капочкин день рождения. Моя любимая "мамочка понарошку" очень любила делать подарки. Для нее это было одно из самых больших удовольствий. Но было мучением сделать подарок ей. Почему? Потому что почти невозможно было ей угодить. Она ни в малейшей мере не была капризницей, но всегда что-то было не так: мало или велико, коротко или длинно, цвет не тот и т.д.
   Кончалось тем, что подаренную вещь она вскоре дарила кому-то сама или переделывала. Например, как правило, у блузок отрезала рукава до локтя. И эта ее милая слабость часто бывала предметом наших шуток.
   А 14 декабря был мамин день рождения. Ей исполнилось 76 лет. Уже 14 лет она отмечала этот день в Москве, в кругу семьи и старалась, вольно или невольно, не вспоминать о том, что было перед этим.
   Новый - 1969 - год по традиции мы встречали дома, впятером, желали друг другу здоровья, успехов и счастья. Ничто, казалось, не предвещало огорчений. В январе и феврале мамочка делает довольно подробные записи в своем "Андрюшином дневнике", сопровождая их педагогическими размышлениями. Вот несколько выдержек. "Вчера, 22 января, на уроке музыки дома был очень рассеян и небрежен. Учительница Анна Семеновна была недовольна, спросила: почему? Ответил: "Я не в настроении". Матери вечером сказал, что был расстроен, но отказался объяснить, чем именно. Конечно, знать причину такого поведения нужно, но все же считаю, что со стороны родителей и воспитателей должна быть направленность к укреплению внутренней дисциплинированности и чувства долга. Если на это не обратить внимания сейчас, можно довести дело до расхлябанности, разгильдяйства". "Сегодня, 25.01, вел себя совсем нормально. Был ласков. На пианино играл с удовольствием и любовью. Во-время улегся спать". "26.01 на соревнование с папой ел блины и пошел гулять". "17 февраля. В последние дни очень развинтился. Получил "3" и даже "2" за небрежность и рассеянность, а дисциплина - "4". Огорчен не очень. Говорит: "Ничего не поделаешь, зато расквасил морду Гречишкину". Очень много читает, но бессистемно". "25 февраля. Характер неровный. Временами очень груб, никакие объяснения и резоны не помогают. Некоторый авторитет остается только за матерью. Но при этом застенчив. 20.II из Польши вернулся отец. Андрюша ждал его, волновался, а когда отец приехал и зашел в комнату, он какое-то время не переставал играть на пианино, правда новые вещи, разученные без отца. Может, хотел показать ему успехи и встретить "с музыкой", а может, от смущения не решился побежать и броситься к отцу?"
   Эта мамочкина запись - последняя в ее "Андрюшином дневнике". В дальнейшем она в разговорах со мной делилась своими наблюдениями, впечатлениями и выводами о развитии Андрюши, о его характере и поведении, об интересе к математике, который она очень охотно поддерживала. Влияние бабушки на внука было, пожалуй, в это время больше, чем чье-либо еще.
   Приближался насыщенный праздниками май. В доме все внешне было по-старому, но что-то в его атмосфере, что трудно поддается определению, изменилось. Как я поняла позже, первой заметила перемены тетя Капочка, упрекнувшая разок-другой Александра за отстраненность от домашних дел, за отчужденность. Что касается меня, то я была доверчива и наивна до глупости и ничего не подозревала. А у Александра был "служебный роман", который он искусно скрывал, что было нетрудно, так как работа по вечерам входила в круг служебных обязанностей, и приемы в Союзе писателей в честь зарубежных делегаций были обычным делом.
   Но, повторяю, внешне все было по-старому. У меня вызвало недоумение только предложение Александра провести отпуск врозь, точнее: сначала он с Андрюшей едет в Комарово в Дом творчества писателей, а потом я, перехватив Андрюшу в Ленинграде, еду с ним в Дубулты, тоже в Дом творчества писателей. Предлог для осуществления такого плана был выдвинут вполне благородный. Во-первых, Андрюша побывает в разных местах, а это полезно для его развития. А, во-вторых, бабушки во Фрязине отдохнут - два месяца побудут без внука. Так и сделали. Правда, папа с сыном были в Комарово не одни. Как оказалось, вместе с ними была И.Ф.О., папина коллега по работе в Союзе писателей, представленная Андрюше как "тетя Ира из Литвы".
   К сентябрю мы с сыночком вернулись домой. И тогда все выяснилось. Александр заявил, что он уходит из семьи. Для мамы и тети Капы уход Александра и предстоящий развод были большим потрясением. Тетя Капочка реагировала бурно, соответственно своему темпераменту. Мамочка - философски, будучи знакома с более страшными человеческими трагедиями, и у нее хватило выдержки, сил и терпения более двух часов беседовать об этом с Александром тет-а-тет. Я чувствовала себя оскорбленной. Но и для бабушек, и для меня самой болезненной точкой был Андрюша.
   Брак между Косоруковым Александром Александровичем и Кудрявцевой Татьяной Константиновной был расторгнут 28 октября 1969 года. Вместе мы прожили 16 с лишним лет.
   Наш развод болезненно переживали родные и друзья. Возмущенное, недоуменное письмо прислала Тоня из Иркутска, и ее отношения с братом были испорчены на много лет. Когда Андриевские бывали в Москве, они останавливались на Смольной. Так было вплоть до их окончательного переезда в Москву из Иркутска. Практически порвали отношения с Александром наши университетские друзья Олег и Ада Кленины. Большое письмо с анализом причин создавшегося положения в квартире на Смольной прислал Вильгельм Георгиевич Дерингер. Эмоционально откликнулась Екатерина Владимировна Георгиевская. И так далее.
   О том, как прошли ноябрь и декабрь 1969 года, не сохранилось никаких свидетельств. Ясно одно: психологические нагрузки были так велики, что к началу 1970 года мы все порядочно надорвались. Самой стойкой оказалась мамочка. Она настояла, чтобы Капочка поехала в санаторий, а Таня и Андрюша - в тассовский пансионат в Пушкине (благо наступили школьные каникулы). Сначала уехали мы с сыном (на 12 дней), потом тетя Капа, так что мама пробыла в одиночестве дней 5-7.
   Из санатория Капочка звонила почти ежедневно и даже написала письмо "в своем стиле и духе", как она любила говорить. То есть: подробный рассказ об условиях жизни и лечении ("намного лучше чем в Подлипках"), упреки в собственный адрес из-за номера-люкс ("...совесть во мне очень протестует") и забота о тех, кто в Москве. "Нюша, - просит Капочка, - напиши, когда вернется наша парочка, довольны ли и как выглядят. Мне было бы несказанно приятнее, если бы в этом "люксе" месяц пожила Танюшка да еще с Андрюшкой. Ну, лучше бы даже одна, отдохнула от всего и всех". Кончается письмо, как обычно, строгим назиданием в мамин адрес: "Твое ежедневное купание в ванной тебя конечно доведет до простуды. Ну, пока, целую вас всех. Ваша Капа".
   И побежали дни 1970 года. Я бы не сказала, что в доме что-то очень изменилось. Было ощущение, что нас просто стало меньше. Болезненную тему о папе Саше мы старались не обсуждать, хотя случаи для этого пару раз представлялись. Тяжело было наблюдать, как недоумевает и переживает сложившуюся ситуацию десятилетний Андрюша. Бабушки старались и отвлечь и развлечь его. Объяснять, по-моему, не пытались. Но чтобы утешить его, готовы были расширить сократившееся семейство, и мы с Андрюшей ходили по адресам, раздобытым друзьями, чтобы приглядеть симпатичного щенка. Кандидаты были, но ни один из них нам не приглянулся. Между тем в школьном дневнике у Андрюши были почти сплошь "пятерки", разнообразили картину редкие "четверки" по английскому языку, одна "двойка" по русскому и довольно частые замечания "опоздал на зарядку". Могу предположить, что школьное усердие было в психологическом плане своеобразной компенсацией - защитой от домашних огорчений.
   В целом же, как я уже заметила, в доме все шло "своим чередом". Капочка хозяйничала и ухаживала за нами. Мама изредка отвлекалась от домашних дел, навещала родных и друзей, свою партийную организацию. В апреле в торжественной обстановке ей вручили Юбилейную медаль "За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина от имени Президиума Верховного Совета СССР".
   Я много работала, и в новом качестве - освободившегося от брачных уз журналиста - обратила на себя внимание отдела кадров. Мне предложили поехать корреспондентом ТАСС в Югославию. Не торопили, дали время подумать. А думать было о чем.
   Тассовская практика свидетельствовала: корреспондентская работа за рубежом длится как минимум три года. Как оставить одних моих дорогих мамочку и Капочку? Здоровье у той и другой подорвано, возраст солидный - 78 и 76 лет. А жизнь диктует свои постоянные требования. Кто будет заботиться о них, кто будет стирать, убирать квартиру, кто будет ходить в магазин и ездить за "пайком" в столовую в Большом Комсомольском переулке? И это не месяц, не год, а года три.
   Моя первая реакция была отрицательная. Реакция мамочки и Капочки положительная, если не сказать больше. Они загорелись идеей отправить Таню и Андрюшу за границу. Я убедилась, какими блестящими они были пропагандистами, агитаторами и организаторами. Со здоровьем, говорили они, в данный момент у них все в порядке, а если что-то заболит, то первый помощник - не я, а Минна Давидовна, по крайней мере, ее помощь будет более квалифицированной, чем моя. Минна и Миша поддерживали маму и Капу и со всей серьезностью обещали мне внимательно и строго за ними следить. Что они и сделали.
   Стирка и уборка? Так это совсем не проблема! И была найдена поистине золотая женщина, которую звали Варя (Варвара Александровна Морозова) и которую рекомендовала соседка Цецилия Абрамовна Новик. Варя приходила два - три раза в месяц на целый день, и в доме все было в полном порядке. Начала это делать она еще до нашего отъезда. Мы все к ней очень привязались, как и она к нам. Добрые отношения у меня с ней и сейчас, спустя более 30 лет.
   Ходить и ездить за продуктами? Да и это разрешимо. Во-первых, говорили мама и Капа, им вдвоем не так уж много надо, они малоешки, а сходить за хлебом, маслом и молоком несложно - магазин рядом. Во-вторых, "паек" им вдвоем не съесть, значит нужно поделиться, а поделиться есть с кем. И была мобилизована люберецкая тетя Зина, которая с удовольствием ездила раз в неделю в Москву и привозила продукты на Смольную.
   "С подачи" мамы и тети Капы, а также по собственному разумению агитировали меня за поездку в Югославию родные и друзья, коллеги. И я не устояла. Работа всегда значила для меня очень много. К этому времени она меня в полной мере удовлетворяла. Однако зарубежная командировка давала возможность самостоятельной деятельности. Югославия как страна была мне - слависту - близка, язык я знала.
   Лето, как всегда, с конца мая, мое любимое трио провело во Фрязине, месяц и я была с ними во время отпуска. Настроение у всех было хорошее.
   В сентябре сразу начались сборы. Нужно было торопиться, чтобы не очень сильно поломать учебный год Андрюши. 16 сентября по случаю моего дня рождения (стукнуло 40 лет) и предстоящего отъезда на Смольной был "банкет" с раздвинутыми столами, чтобы усадить всех гостей. Мамочка и Капочка были бодрыми и веселыми.
   В начале октября сборы были закончены. Вещи упакованы. Холодильник сдан в багаж. Загранпаспорт (служебный) был получен, билеты на поезд тоже. Если мне не изменяет память, мы выехали 11 октября. Провожать нас пришли на Киевский вокзал мои любимые и дорогие - родные и друзья. Настроение было спокойно-веселое, небольшая грусть, приправленная юмором.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Так началась моя командировка, которая продолжалась три года и восемь месяцев. Мамочка и Капочка оставались одни. Связь с ними была надежная - телефон, письма, посылочки с оказиями в обе стороны, а оказий было много; наши приезды в Москву в очередной отпуск и "за свой счет", поездка мамочки и Капочки в Белград весной 1973 года.
   О нашей белградской жизни как таковой я рассказывать буду немного, только по необходимости. Моя задача - по письмам и воспоминаниям передать ощущения, переживания, радости и огорчения моих двух мамочек, оставшихся в Москве. Их письма - это по сути дела рассказ о самом главном, что, по-моему, и определяет саму жизнь, - о человеческих отношениях. О том, кто и как поддерживал их в эти годы, кто их лечил, кто не давал им скучать и тосковать, кто помогал им в серьезных и важных делах и в бытовых мелочах. О тех людях, которые так помогли в те годы и нам с Андрюшей.
   Письма в обе стороны шли как обычным путем, по почте, так и с оказиями. Предпочитали второй путь, так как это быстрее минимум раза в три. С оказиями шли в обе стороны и посылочки. В Москву отправляли вещички - из посуды, из одежды и обуви (они были значительно дешевле, чем в Москве, и выбор был богатый) для мамочки и Капочки, для родных и друзей. Как правило, посылали также бутылочку-другую, а то и сразу три, коньячку, изредка конфеты (изредка, потому что считали, что наши - лучше). В Белград из Москвы шли посылки (иногда весьма и весьма тяжеленькие) с постоянным , как правило, ассортиментом, который от случая к случаю лишь немного варьировался. Почти всегда в московских посылках был черный хлеб, большая банка, а то и две, селедок, сушеные грибы и перловая крупа для грибных супов, шпроты, сливочное масло, сыр, майонез, сгущенное молоко и немного колбаски (югославскую мы не любили). Выполняли бабушки и спецзаказы, например, бандеролью присылали для Андрюши школьные тетради (в Белграде был дефицит бумаги). В посылки вкладывали, по просьбе внука, электромоторчики серии ДП, а по просьбе дочери - изделия из хохломы для подарков. По инициативе Капочки с одним из моих коллег прибыл в Белград проигрыватель с пластинками.
   С первых же дней информация о нас регулярно шла на Смольную также с Тверского бульвара, из редакции социалистических стран. Главной связной была Татьяна Сергеевна Мартынова, мой любимый тассовский друг и коллега - Таня, Танечка.
   О нашем житье-бытье постоянно сообщали маме и тете Капе также другие мои коллеги - и те, кто работал в Москве, и те, кто приезжал из Югославии. В белградском отделении ТАСС было сначала три человека, потом четыре, а к концу моего пребывания пять, не считая телетайписток, которыми работали, как правило, жены заведующих отделением. В силу ряда обстоятельств за время моего пребывания в Белграде несколько раз происходила смена заведующих и корреспондентов. Я назову их, чтобы в дальнейшем не пояснять "кто есть кто". Заведующими были Иван Михеевич Титов (его супруга - Ирина Анатольевна), Владимир Николаевич Гончаров (его супруга Галя, сын Коля), Дмитрий Александрович Дымов и Василий Филиппович Харьков. Корреспондентами побывали за эти годы Вячеслав Терехов, Юрий Родионов (его жена Ася), Адольф Полехин, Константин Воробьев, Владимир Дмитриев. Все они были для мамы и тети Капы дорогими белградскими вестниками и, как правило, "курьерами". В этих ролях выступали также другие представители корпуса советских журналистов в Югославии: корреспонденты "Правды" Т.А.Гайдар (его супруга Ариадна Павловна) и сменивший его В.А. Журавский (его супруга Лидия Игнатьевна), корреспонденты радио и телевидения А.С.Плевако и Д.Голованов, а после них А.А.Шакин и В.Ледков. Неоднократно связующим звеном между Белградом и Москвой были для нас супруги Тесемниковы - Володя и Наташа (он работал в белградском Доме советской культуры), а также добрые люди из советского посольства в ранге дипломатов.
   Первое время нашей белградской жизни, вплоть до Нового 1971 года, было для нас трудноватым. Как следствие, оно было беспокойным для мамы и Капы. Новая работа, новая школа, новый быт, новые люди. И заболел Андрюша: высокая температура, боли в горле и в животе. Пришлось ночью везти в больницу. Заподозрили и ангину, и аппендицит - такое вот сочетание. Чуть было не положили на операционный стол, но все же решили подождать до утра. В конце концов все обошлось. По мнению югославских специалистов, это было тяжелое проявление акклиматизации. В больнице Андрюша пролежал десять дней, лечили активно. Ничего подобного больше не повторялось. Бабушкам сообщили о болезни внука перед самой выпиской. Написала сначала я, потом и Андрюша: "Дорогие бабушки! Со мной случилось ЧП: 1 ноября у меня поднялась температура, покраснело горло и распухли железки. Заболел ангиной. К вечеру разболелся живот, и три часа я верещал козлом. Мама вызвала врача, и мы поехали в больницу. Там предположили аппендицит, но на рентгене выяснилось, что нет. Сейчас лежу в больнице и читаю математику: арифметику и алгебру. Посылаю вам две открытки с видами Белграда. У нас в саду цветет земляника! Напишу немного о школе. Школа занимает один этаж в Доме советской культуры, вскоре дадут еще один. На первом этаже там библиотека, зал, кинотеатр. У нас самый большой класс - 23 человека. Самый маленький - третий класс, там 8 человек. Ну, так вот! Лежу в больнице, книжку математическую штудирую. Напишу немного из того:
  
   Досвидания [написано слитно] Андрей".
  
   Думаю, что это письмо (после моего) и успокоило, и посмешило бабушек. У меня не сохранилось их писем за октябрь-декабрь 1970 года, есть только мои и Андрюшины . Между тем, послания от них приходили регулярно. Помню, что они сообщали о женитьбе Вити Субботина. Кроме того, они пару раз звонили по телефону (это было гораздо дешевле, чем из Белграда). К Новому году мы получили с оказией первую посылочку ("селедочки и хлеб поделили по-братски на три семьи - нам, Титовым и Тереховым"). И сами отправили. В письме, которое сопровождало нашу посылку, я, в частности, писала: "Таня Мартынова все время держит меня в курсе ваших дел, настроения, здоровья. Я ей очень благодарна за помощь и внимание... Большой привет и огромное спасибо также Минне Давыдовне. Я все время помню о ней". И как было не помнить? Ведь без уверенности в помощи Минны и Миши, в основном врачебной, но не только, моя командировка в Югославию просто не состоялась бы.
   К сожалению, у меня нет писем из Москвы и за первые месяцы 1971 года. Постараюсь восстановить жизнь на Смольной по своим письмам как по зеркальному отражению. 3 января я, в частности, писала: "Порадовала меня Татьяна Сергеевна, сообщила, что навещала Капочку и что все в порядке. Наверное, когда придет к вам это письмо, мамочка вернется из санатория. Напишите, чем вы без нас занимаетесь. Развлекаетесь ли хоть немножко? Не замучили ли вас мои, ваши и наши общие друзья своими визитами? Получили ли вы нашу маленькую посылку?"
   14 января благодарю за письма, "ведь каждое письмо здесь - большой праздник", "пишите все и обо всех". Дописывает это письмо Андрюша. Сообщает, что после каникул "пошел в школу, получил 2 пятерки", и делает постскриптум: "PS 10 =
   числу с 1000000 нулей".
   В феврале мамочка и Капочка поболели. Мама простудилась, тетю Капу прихватил ее хронический радикулит. "Очень я за вас волнуюсь. Ведь надо же - заболели обе сразу. Кто вас натирал и пускал капли в нос? С нетерпением ждем весточки о том, что вы себя чувствуете лучше и все в порядке. Большое спасибо всем нашим близким, друзьям и знакомым, кто вам помогает..." А главными помощниками на этот раз, кроме Минны Д., была соседка vis-Ю-vis Цецилия (или, как мы говорили, Циля) Абрамовна и моя двоюродная сестренка Галя (Субботина), с которой, когда я позвонила в Москву, мне даже удалось чуть-чуть поговорить, так как она в это время была у тетушек.
   Дорогие бабушки "не залежались", поправились. "Мы с Андрюшенькой, - писала я 14 марта, - были очень рады поговорить с вами по телефону, а на другой день получили от вас письмо. Успокоились, что вы здоровы и бодры... Мы всегда очень рады получить от вас письмишко с большими и маленькими новостями, узнать, как дела у больших и маленьких Галчат, у Субботиных, Бучинских, у тети Зины с Васяткой и у всех, всех. Хорошо, что Павлик приступил к преподавательской работе. Это всегда приносит большое удовлетворение, а наука от него неотделима... Напишите, какие новости у Клениных. Как здоровье Адочки и ребят? Как дела у Митеньки после операции?[У Клениных подрос уже и сынишка]. Мне очень трудно выбрать время и написать им письмецо. Не помню, писала ли я вам, что получила очень хорошее письмо от Гали Субботиной, но тоже еще не выбрала времени ответить ей..."
   В конце марта ненадолго поехала в Москву Ирина Анатольевна Титова. "Она расскажет вам подробно, - писала я, - как мы живем, какие у нас дела и заботы... С ней мы посылаем вам всякой ерундишки: Бабе Ане - черненькую кофту, блузочку и ночную рубашку, бабе Капе - голубой шарф, тете Зине люберецкой - розовую шерстяную кофту и блузку (это все, что мне удалось найти ее размеров, такие габариты и здесь редкость), для всех - коньячку и конфет. Конфеты эти - любимые Андрюшины, и они - от него. Муха посылает бабушкам Ане и Капе по фартучку, такие носят в Югославии, очень удобные".
   Несколько слов о том, кто такая Муха. Так звали вполне официально Марию Несветайлову, по-сербски ее имя - Мариjа Несветаjлов. Эта тогда уже немолодая женщина - за шестьдесят - была на протяжении почти четырех лет нашей приходящей (два раза в неделю, а то и чаще), домработницей. Мы очень ее любили, и она нас. В память о ней осталось много всяких связанных ею вещей, которые она нам без конца дарила. Родилась Муха в России. В годы первой мировой войны воспитательный дом, где она жила как сирота, австрийцы вывезли на Запад. Так девочка оказалась в Сербии, где в 30-е годы вышла замуж тоже за русского (шофера), но он рано умер, и Муха одна воспитывала дочку. Оставалась она по духу, по традициям совершенно русской. Говорила на хорошем русском языке с очень небольшими вкраплениями сербских слов. Я иногда ворчала на нее за то, что она балует Андрюшу.
   С Ириной Анатольевной мы послали, конечно, не только посылочку, но и письмо. Сообщили, что Андрюша закончил третью четверть на пятерки, четверки только по физкультуре, пению и труду. Просили в посылку, которую Ирина Анатольевна обещала взять на обратном пути в Белград, "вложить что-нибудь для Мухи и небольшую маминой работы салфеточку для нашей квартирной хозяйки". Просили как можно чаще сообщать о себе. "Ведь мы каждый раз радуемся письму от вас и ждем телефонных звонков. Позвонили бы сами, да больно дорого, а в общем-то деньжат лишних нет. Барахлишко здесь недорогое, зато много денег идет на питание..." Замечу, что тассовские корреспонденты за рубежом получали немного, если не сказать мало, по крайней мере по сравнению с корреспондентами газет.
   Приведу несколько выдержек из своего письма от 4 апреля. Оно написано в ответ на письмо и посылочку, привезенные из Москвы Ириной Анатольевной.
  
   "Целый месяц было очень, очень много работы и всяких других забот. Сейчас напряжение немножко спадает..." "Как сейчас ваше здоровье? Чем подкрепила и подбодрила вас Мин.Дав.? Чем бы я еще могла ее порадовать?" "Получили письмишко от Клениных. Адочка извиняется, что они в этом году не могли оказать вам достаточного внимания, что Олег был у вас всего три раза". "Очень вкусная была эта последняя ваша посылочка. Люба (наша хозяйка) и Муха очень благодарны за подарки и внимание. Даже прослезились. Муха к нам очень привязалась - она милый добрый человек, довольно одинокий и заброшенный". "Андрюша учится отлично... Учителя его любят за активность и сообразительность. В школе его зовут "наш математик". "Белград сейчас великолепен - весь в цвету".
   Ведь это был апрель месяц, и пролетел он для нас с сыночком быстро. А там и май, окончание учебного года, предстоящая поездка в Москву в отпуск, беспокойство, как бабушки доберутся до Фрязина. Ясно, что Иван Петрович поможет. "А может, - спрашиваю я, - попросить и Васятку Галкина? Хотя какой же он Васятка - мужику к сорока близится! Не верится!" "Я была бы очень рада, если бы Варя согласилась провести с вами хотя бы некоторое время на даче. Она человек очень приятный и была бы вам хорошей помощницей". Но Варя поехать не могла. На лето она всегда уезжала в родную деревню на Ярославщине, где ее ждали садово-огородные дела. Бабушки уехали во Фрязино одни, о чем мне сообщила Таня Мартынова, но их регулярно навещала тетя Зина, привозившая "паек", и все родные - кто только мог. Не оставляли их без внимания и дорогие дачные хозяева - Александра Тихоновна и Иван Петрович.
   А в Белграде Андрюша закончил учебный год, перешел в 5й класс и 1 июня улетел от мамы Тани в летний лагерь на Адриатике, где пробыл месяц. Вернулся здоровым, довольным, гордым своей первой самостоятельностью, а особенно тем, что научился плавать. В Белграде он пробыл со мной дней десять, а 9 июля я отправила его в Москву "диппочтой". Поехал он, как я сообщала во Фрязино, "с товарищем из нашего посольства... Дополнительные данные сообщу Татьяне Сергеевне, а она - вам. Встречайте внука 11 июля".
   Итак, у бабушек прибавилось забот. 11-летний мальчишка требовал внимания. Но бабушки справились. Помогало и повседневное благотворное влияние Ивана Петровича - дяди Вани.
   Я смогла выехать из Белграда только в начале августа и пробыла в Москве - во Фрязине меньше месяца. Соблазнила возможность вернуться в Белград морским путем - из Одессы, останавливаясь ненадолго в Варне, в Пире - Афинах, на Корфу, в Венеции и, наконец, в Дубровнике, откуда на машине - до Белграда. Из Москвы мы выехали (вернее вылетели) в Одессу 28 августа и в Белграде были 6 сентября.
   Андрюша пошел в школу, в 5 класс. Я включилась в работу. Сентябрь был по работе напряженным - с визитом в Югославию приезжал Л.И.Брежнев.
   В сентябре мы получили из Москвы несколько писем. Два из них - от мамы и Капы - были посланы в одном конверте по почте 3 сентября, вскоре после нашего отъезда.
   "Любимые звездочки, - писала мама, - как мало побаловали вы нас своим присутствием! Верно еще долго перед глазами будет вертеться родная головка с задорным хохолком. Наверное будут все время преследовать настороженные, заботливые глазки мамочки. Очень без вас пусто. Проводили вас, наблюдали, как вы поднимались по трапу, как трап оторвали от вашего самолета и он потихонечку двинулся на взлетную площадку... В 5 часов обрадовались звонку в дверь. Принесли от вас телеграмму из Одессы. И вот по часам наблюдаем, где вы теперь".
   Грустное письмо пишет и Капочка: "Если бы вы знали, какая пустота у нас сейчас в доме - в квартите - в вашей комнате, за столом и везде и всюду. Вы как видение показались и исчезли... Как, дорогие, прошло ваше путешествие? Очень хочется все знать о вас, а весточка из Белграда придет еще очень нескоро..."
   7 сентября на Смольную позвонили из ТАССа, сообщили, что Таня приступила к работе. Бабушки немного успокоились, но все же еще грустили, что нас нет, что досыта не наговорились, что Таня мало отдохнула. Настроение портила и московская погода: дождь - ветер - холод. "Хорошо еще, - писала 8 сентября тетя Капа, - что мы выехали с дачи. В квартире вчера затопили. Тепло!" Она сообщает семейные новости: Галчата ничего, дядя Саша начал работать, тетя Соня пошла в отпуск, Павла с его группой студентов на месяц отправили на картошку под Можайск, Сонечка - на последнем курсе. Галочка звонит часто, они с Анатолием своим отдыхом довольны, а сейчас вторую неделю заняты ремонтом машины, "смех и горе!", эти машины - забота без конца.
   И, как всегда, целая страница добрых слов о друзьях. "В воскресенье, - рассказывает Капочка, - были у нас чудесные Кленины. Ну просто прелесть! Подарками очень довольны. Главное - Митенька. Андрюшино пальто ему отлично, а от куртки-стеганки прямо в восторге. Он ее сразу надел, на три пальца подогнули рукава. А главное - даже карманы с молнией! Хорошо посидели - поговорили - пообедали - по рюмашечке выпили за ваше здоровье и успехи. Уж очень они родственные и доброжелательные". "Звонил Юра Аркадьевич [Нечаев]. Разговаривала с ним мама. Он предложил помочь с подпиской на газеты и журналы". К этому времени уже было известно, что в Белград на смену И.М.Титову оформляется заведующим отделением В.Н.Гончаров, и тетя Капочка сообщает, что он регулярно звонит и держит их в курсе дела относительно положения в Белграде и сроков его отъезда с призывом: готовьте коробку-посылку.
   Но еще до отъезда Владимира Николаевича представилась оказия, с которой мамочки-бабушки прислали небольшую посылочку и многостраничные письма. Тетя Капа с юмором описывает, как она чуть не поссорилась с мамой по поводу дня моего рождения. Мама уверяла, что 18 сентября, а Капочка доказывала, что 16-ого.
   "Я говорю - 16/IX, а мать говорит, что 18/IX. Думаю, ей лучше знать?! Вчера, то есть 16/IX, приехала тетя Зина с букетом и поздравляет нас с новорожденной Танечкой. Потом звонит Галина, тоже поздравляет и даже Витюшка Галинин. На завтра заказали с тобой телефонный разговор. Хочется, чтобы он состоялся. Разрешите наш спор. Все же мне кажется, что 16/IX. Не смейтесь, вот если завтра вам дозвонимся, уточним. Что говорить!? Стары становимся".
   Конечно, они старели, мои дорогие. Но вопреки всему и сами не соглашались с этим, преодолевали слабость, усталость. Еще в предыдущем письме Капочка сообщала, что 11 сентября они собираются ехать во Фрязино - на 60-летие Ивана Петровича. "Только была бы хорошая погодка!" А 19 сентября Капочка мне уже докладывала: "11-го числа мы с бабой Аней отправились во Фрязино к часу дня. Пир был замечательный! 25 человек. Все нарядные и веселые. 50% молодых, 50% солидных, в том числе и мы. Стол был шикарный, как на богатой свадьбе. Красиво накрыто, много цветов, обилие питья и закуски. Был аккордеон (Колин тесть) и кум с гармошкой. Пели, плясали, танцевали, выходили в сад, и вновь 4 раза - за свежий стол. Пили, сколько душе угодно, но пьяных не было. Продолжалось это целый день до 11 ч. вечера, а на утро - вновь в полном составе и до 8 ч. вечера. Мы ночевали две ночи, спали хорошо, удобно, за нами очень ухаживали. А в понедельник утром позавтракали, и Александра Тихоновна и Иван Петрович проводили нас на станцию. На Северном вокзале взяли такси до дома, привезли свежих помидор и огурцов". В том же письме тетя Капа немого ворчит на маму: "...опять развозилась с книгами, все время нагнувшись и, конечно, устала, сейчас спит".
   Последние три месяца московской жизни в 1971 году неплохо отражены в письмах.
   В Белграде начало октября было полно волнений: происходила смена заведующего отделением. Уезжал И.М.Титов. Приезжал В.Н.Гончаров с женой Галей и сыном Колей. Они привезли для нас тяжеленную посылку и письма. Я их процитирую.
   Из маминого письма: "Дорогие наши, любимые крохи! Хочется написать вам подробнее, как мы живем, чтобы вы не волновались и не беспокоились о нас... Сегодня, 2.X, была Минна Д. Она исключительно внимательна. Следит за нашим здоровьем, снабжает лекарствами. Восстановила Капочкин кишечник. Капа теперь не жалуется и стала хоть понемножку есть. Правда, какие мы едоки, ты знаешь. Но все же подналегли на уточку с антоновскими яблоками. Досыта ели дыни и груши, которые из Севастополя прислали Дерингеры. А в Москве у нас как будто саранча все подъедает, то селедок нет, то сыру, то колбасы. Владимиру Николаевичу уже случайно нам удалось достать банку селедок. Павлик Галкин приехал с картофельных заготовок. Был там целый месяц. Даже школьников этот год мобилизовали на картошку... На днях звонил Витя Осипов, сказал, что болен брат Николай. Имеешь ли ты с ним связь? [Брат Виктора - Николай Семенович Осипов работал в эти годы в советском посольстве в Венгрии - Т.К.]... Я уже получила путевку в Кратово с 31.X. Целый месяц Капочка будет отдыхать без меня. Я только боюсь, что не выдержит и прилетит меня навещать. Был Павел Васильевич, передает тебе привет. Он поехал в Сочи. Уж очень у нас весь месяц отвратительная погода, вот и сейчас минус 2o... Дописываю 5.X. Посылку тебе завязывал Фел.С. Он очень внимательный, как и Циля Аб. Они всегда передают тебе добрые пожелания и привет... Андрейчик, напиши, как у тебя обстоят дела, что тебе нужно из учебных пособий..."
   Из письма тети Капы: "...Звонил Володя. Посылочку тебе мы приготовили. Сегодня поехала в центр, купила тебе будильник, очень симпатичный. Хохломы нигде нет. Когда достану, пришлем со следующей оказией. Возможность такая будет. Мин.Дав. сказала, что недели через две поедет к вам Симфонический оркестр Большого театра и ее пациент (скрипач) привезет тебе нашу посылочку, а ты будешь приглашена на концерт.[Капочка, наверное, ошиблась. Нужно - Большой Симфонический оркестр]... Мин.Дав. решила меня не только лечить, но и омолодить. Серьезно! Я себя чувствую сейчас много лучше. Месяц принимала лекарство, которое наладило состояние желудка. Стала лучше есть. В общем ты не беспокойся. Главное для меня быть спокойнее за вас. Уж очень я вас с Андрейкой люблю... 28.IX я была у Бучинских, отвезла Вацику твое горючее. Он, конечно, очень тронут... 30.IX - Вера, Надежда, Любовь и София - мы были у Галчат. Кроме нас и Людмилы Николаевны гостей больше не было... У Галчат очень хороший проигрыватель и стоит 30 р. Может быть, купить тебе и прислать?... Письмо продолжу завтра... Утром звонил Володя. Хотел приехать за посылкой. Мы категорически отказались, сами поедем на вокзал, возьмем такси и носильщика... Посылаем тебе банку селедок 3 кг. А еще банку подарили Володе, так как он не достал... Сегодня звонил Витя Осипов. Обязательно хотим с ним повидаться, он такой внимательный и ласковый... Звонила сегодня и Галя. У Витюшки родилась дочка, и Галина теперь бабушка, а Ася и мы - прабабушки... Обнимаю вас крепко и целую. Следующее письмо будет по почте".
   Приезд Гончаровых, а также привезенные ими письма и посылка были для нас с Андрюшей большой радостью. 13 октября я писала бабушкам: Володя, Галя и Коля - "народ добрый и благородный, я очень рада их приезду... и связываю с их приездом надежды на лучшую жизнь и более толковую работу. Андрейка рад приезду Коли. Спасибо большое вам за посылку. Не говоря о том, что все очень вкусно и нужно, это для нас отличное подкрепление в пока еще не стабилизировавшемся положении после отпуска. Андрей больше всего рад копченой колбасе... Тетя Капочка, я бы сама не просила, но если уж вы предложили, то, может быть, правда, купите и пришлете нам проигрыватель. Но это совсем не обязательно, просто очень приятно. Скучаем по нашим родным звукам. Мы вообще скучаем, особенно по вам и по Москве. Не представляю, как люди добровольно отказываются от родины..."
   За октябрь 1971 года есть еще два письма - от мамы и от тети Капы, написанные после отъезда Гончаровых. К этому времени они получили наши коротенькие письма, отправленные по почте еще в сентябре после возвращения из отпуска. А также мое большое письмо с подробностями о прибытии Гончаровых. "Мы вчера получили ваши два письмишка,- сообщает 10 октября мама, - коротенькую записочку от мамы Тани и обстоятельное сообщение внученочка Андрейчика о морском путешествии. Читали мы их наверное 100 раз, перечитывали и опять читали и радовались вашей радостью..." Мама жалуется на скверную погоду: "Все время дождь или мокрый снег. Я совсем мало выхожу в свет. Баба Капа тоже не очень много путешествует". Далее следуют новости о родных и близких. "В воскресенье хотели придти к нам на обед Галчата, но заболел и не выходит дядя Саша. У него воспаление среднего уха. Сейчас лучше, ухо не болит, to нормальная, но чувствует себя ослабевшим и по погоде не очень в настроении. Павлик [уже кандидат технических наук - Т.К.] с картофельных заготовок вернулся и приступил к исполнению своих прямых - преподавательских - обязанностей. Соня младшая учится на всех парах". "В Тайнинке у Бучинских была тетя Капа. Там без перемен. Были также Галя с Толей. Галя не совсем здорова и в понедельник ложится в больницу на обследование..." "Что-то пропала тетя Зина-кадушка. Капочка собирается ее навестить в первый погожий день..."
   Тетя Капа писала свое письмо в два приема: 18 и 19 октября. Особых новостей в нем нет. Примечательны жалобы на погоду: "У нас погода дикая, говорят такой не было лет 30. Осадков - снега и воды - столько, что не успевают убирать. Ходят все больше в высоких ботах-сапогах. Я вчера была в аптеке на Соколе! Там кругом просто море разливанное... На аэродроме тысячи людей и нет полетов ни в одном направлении... Но дома у нас тепло, светло и чисто. В данное время Нюша поехала на чествование Л.А.Фотиевой. Времени уже 8 часов, а ее еще нет... На завтра закажем разговор с вами. Так хочется услышать ваши голоса. Как-то там наш внученочек? Уж очень мы его любим..." "Заказ на телефонный разговор с Белградом не приняли. Матери сказали, что линия повреждена. И все это результат погоды..."
   Заканчивает октябрь мое письмо от 30 числа. Деловое. "Звонила Таня Мартынова. Я очень рада, что она вернулась из отпуска и у нее все в порядке". "Я посылаю вам с Иваном Михеевичем всего-навсего бутылочку коньяку". "Андрейка здоров. Хорошо занимается... Заботы у меня с его школой совсем нет. Вообще умнеет и взрослеет. Говорит: "Когда я злюсь, у меня бывает совсем глупая голова". Это - уже правильное понимание дела... К сожалению, мало уделяю ему внимания. Каждый второй день он у меня полностью беспризорник..." "Шестого ноября уезжает в Москву Тимур Аркадьевич Гайдар. Он и его жена Ариадна Павловна зайдут к вам... Может быть, пошлю с ними маленькую посылочку, а письмо - обязательно..."
   "Если будет оказия из Москвы, пришлите, пожалуйста, бородинского хлеба и сушек с маком".
   Московский ноябрь представлен в письмах неплохо, белградский ноябрь - хуже. В стопочке ноябрьских писем от меня только одно письмо с Андрюшиной припиской. Мы поздравляем тетю Капочку с днем рождения и обеих бабушек с праздником Великого Октября.
   Я сообщаю, что Гончаровы понемногу привыкают, что Володя чувствует себя не очень хорошо, и что акклиматизация у него продлится, наверное, еще целый месяц. "Необыкновенно хороша Галя - мягкая, добрая, преданная и мужественная. Ей достается много тяжелого". "Это письмо я посылаю с Гайдарами. Они бросят его в почтовый ящик, а к вам придут где-нибудь в начале декабря... Люди они хорошие, доброжелательные и ко мне относились чудесно. Провожать их было жаль". "Когда уехала мамочка? Как ей отдыхается и лечится? Тетя Капочка, вы осторожнее с поездками в Кратово. Если плохая погода, не ездите. Ведь мама, наверное, звонит. А наше письмо ей можно послать по почте".
   Нам в Белград мамочка написала из Кратова шесть писем. Все они бодрые, полные интереса к жизни и любви ко всем нам. "Чувствую себя вполне прилично, сплю, ем, читаю мало, больше играю в преферанс - за целый год, а читать буду дома". "Капочка два дня без меня справляла свое рождение... Получила много писем, телеграмм, и звонили по телефону. Голос у нее веселый. Я очень рада". "Танечка, передай Андрюше мою старую просьбу - коротко вести дневничок. Знаю, что в дальнейшем он будет доволен - заметочки ему самому очень пригодятся".
   Трогательно назидательное письмо от 12.XI в адрес Андрюши: "...Благодарю тебя за те строчки, где ты сообщаешь о результатах первой четверти... Очень рада твоим успехам по биологии и математике. Может, ты будешь у нас ученый-изобретатель методов продления жизни. Или откроешь законы, которые дадут людям побольше радостей. Что касается четверок по физкультуре, труду и рисованию, то я думаю, что две из них тебе нетрудно перепрыгнуть на 5. Побольше двигайся, занимайся гимнастикой сам, не будь ленивкой и неуклюжим. А по труду - вкладывай в него побольше любви и красоты. Ну, а рисование - видно, у тебя нет в мозгу какой-нибудь жилки или канальчика. Что ты сейчас читаешь? Пожалуйста, напиши - это для меня очень важно и интересно. Где берешь книги? Есть ли библиотека в школе или общая при посольстве?
   Напиши, как здоровье мамы. Мы с бабой Капой о вас очень скучаем... В следующий отпуск никуда вас от себя не отпустим - привяжем на ниточках и будем любоваться... Нужны ли тебе тетради или что другое?"
   Тем же днем - 12.XI - датировано письмо и мне. Мамочка пишет, что звонит бабе Капе ежедневно, иногда по два раза, просит ее не приезжать в Кратово. "Пока не приезжала, но ведь она упрямая и своенравная. Постарели мы с ней обе, боимся друг за друга и очень скучаем о вас, больше, чем год назад. В Кратове меня накалывают и омолаживают, не знаю, какой будет толк. В это воскресенье меня навестили Олег с Митенькой, привезли желе из красной смородины и банку кислой капусты. Ада усиленно занимается... Им бедненьким трудно разорваться на несколько фронтов - учить, учиться, кормить ребят, самим кормиться. Ада собирается месяца на 1,5-2 в Польшу. Олег с ребятами поедет на дачу!"
   "Доктора меня спрашивают, как у меня дела с памятью. Я сказала, что пока хорошо: помню, кто мне должен, но забываю, кому я должна. Посмеялись, говорят, что с такой памятью я доживу и до 100 лет".
   Пятое мамино письмо из Кратова - с грустным сообщением: "У меня в последнее время упало зрение. Правый глаз совсем затянуло катарактой, и ухудшается левый. Очень трудно читать, хотя читаю - в библиотеке попался интересный журнал 1865 года - "Русский вестник" Каткова, жаль, что всего 4 тома. По приезде в Москву в первую очередь пойду к глазнику, в санатории глазника нет... Журналов и газет выписали много, не знаю только, как удастся читать". "Очень хочу позвонить тебе, услышать ваши голосочки. Как только приеду в Москву, закажу разговор..."
   И еще одно письмо от мамы из Кратова. Почерк характерен для человека, у которого худо со зрением, особенно конец письма. Она рассказывает, в частности, о том, как еще 19 октября была на юбилее Л.А.Фотиевой, которой исполнилось 90 лет:
   "Это было в ИМЭЛе, в основном довольно просто и тепло. Народу было человек 250-300. Были приветствия, цветы. Юбилярша выглядела очень бодро, благодарила за приветствия и приглашала на следующий свой юбилей - 95-летие, что вызвало веселый отклик присутствующих и желание придти и на 100-летний юбилей. Молодец! Правда?"
   "Я, - продолжает мамочка, - как тебе известно, в санатории, где одни старики, не моложе 60-65 лет. В основном люди, много пережившие. И вот некоторые из них развалились, а некоторые достаточно бодры и жизнерадостны".
   "Чувствую я себя неплохо. Накалывают меня йодом и витаминами. Капочка чувствует себя тоже прилично. Хотела она от меня отдохнуть, но все же просит звонить ей ежедневно, что я, конечно, выполняю".
   "Мы о вас очень скучаем и даже тоскуем, это и понятно. Но все это без болезненности, так как утешаемся сознанием, что вы живете в относительно хороших условиях. Убедительно прошу не беспокоиться о нас. У нас все есть, что может иметь и желать человек в нашем возрасте. Самое главное, чтобы хорошо было у вас в смысле здоровья, морального и материального удовлетворения".
   В наших семейных разговорах и переписке практически не упоминалось имя Александра Косорукова. Но в этом письме из Кратова мама вспомнила о нем: "Меня беспокоит, не напоминает ли о себе Андрейчику отец. Думаю, что Андрюша сам эту болезнь пережил. Но все же. Ты пишешь, что он повзрослел и подходит к решению трудностей как взрослый человек. Но ведь и взрослые часто ошибаются и, как говорила одна моя землячка, делают "ляпусы". Так-то".
   Капочка написала нам в ноябре (в отсутствии мамочки) четыре письма, каждое из которых - в виде дневника, с двумя-тремя датами. Они полны любви, заботы, тревоги обо всех нас. В каждом - сообщения о родных и друзьях.
   1 ноября она сообщает: "Вчера утром проводила бабу Аню в санаторий Кратово. Машину ей прислали с ее телефонного узла... В своем одиночестве чувствую себя пока неплохо... Жду телефонного звонка от Титовых, они выехали из Белграда 28 октября... Недавно были Ася и Вацик, привезли нам горячий пирог. Галин Толя улетел в Цхалтубо в санаторий на 20 дней. В субботу был дядя Саша и заезжала Мин.Дав., привезла матери курортную карту. Тетя Зина и Вацик привезли картошки -моркошки, но ее убедили, что у нас все есть. Кленины обещали навестить бабу Аню в санатории на праздник, они ее каждый год навещают..." Далее тетя Капочка пишет о соседях по дому, которые тоже проявляют заботу, "думают, что мы две кикиморы как две дохлые мухи".
   Это письмо Капочка продолжила 3 ноября. Говорила по телефону с И.М.Титовым, успокоилась, что у нас с Андрюшей все в порядке, благодарила за привезенные письмо и посылку, которые уже в ТАССе и которые доставят на Смольную Таня Мартынова или Юра Нечаев.
   Следующее очень большое письмо написано в три приема - 7, 8 и 10 ноября. Эти ноябрьские дни, в том числе и 9 ноября - день рождения тети Капы - традиционно праздничные в нашей семье, и тетя Капа подробно рассказывает, кто приходил в гости, кто звонил и, естественно, какие новости. 6 ноября была Танечка Мартынова, привезла мою маленькую посылочку и письмо, посидела с удовольствием с Капочкой, а 7-ого у нее рабочий день. На 7-е число тетя Капа получила много приглашений, но "от всех категорически отказалась", сидела дома и с интересом смотрела по телевизору парад и демонстрацию на Красной площади. "Грандиозно! Только погода сегодня 5o мороза и все время идет снег. Демонстранты, вероятно, замерзли. Ну, ничего! Зато очень торжественно. И волнует, если еще подумать, что в 1917 году я ведь была уже взрослая девушка, работала. И вот празднуем 1971 год, даже не верится. А ведь чего-чего только за это время ни пережито, в частности что я пережила и конечно ваша баба Аня... А звонит баба Аня каждый день, у нее все хорошо, партнеры по преферансу есть, причесалась, нарядилась, ну прямо хоть куда. Вот только бы смахнуть ей лет 25".
   В гостях у тети Капочки 8 ноября были "дед Саша, тетя Соня и Павлик. Пришли в час дня и ушли в 12 ночи. У них дома у Сонечки была праздничная вечеринка, девчата, и они договорились не стеснять их до одиннадцати часов". 9 числа "приехали тетя Ася и Вацик, привезли горячей пирог с капустой (очень вкусный). Потом подъехал Васятка и Галя, которая ночку у меня ночевала. 6 числа у Гали с Толей был день серебряной свадьбы - 25 лет, то Толя в Цхалтубо, приедет, будем пировать". "Галин Витюшка звонил по телефону, поздравлял, доложил, что дочка весит уже 4,5 килограмма". "Звонил и поздравлял Юра Нечаев. Он сделал для нас всю подписку. Вместо "Литературки" мы попросили выписать "Огонек" с приложением". "Сейчас я читаю Симонова "Последнее лето". Много читать не могу, болит голова".
   Проходит пара дней, и тетя Капочка вновь пишет нам большое письмо-дневничок. "Сегодня, 12 ноября, именинница Зина, но я в Люберцы не поехала, что-то трудновато, да и погода паршивая". "Чуть не забыла! Пусть Андрейка обязательно поздравит с Новым годом Анну Владимировну [Андрюшина московская учительница]. Она постоянно интересуется, как вы живете и как его успехи. Ребята одноклассники говорят, что он был у Ан.Вл. "палочка-выручалочка" и что он должен обязательно вернуться в их класс". "Завтра придет Мин.Дав., обещала. Она очень, очень заботлива и внимательна". "Была у нас Александра Тихоновна, привезла нам из Фрязина чудесных огурцов и помидор". "Звонят чудесные Кленины, Митенька всегда просит дать ему трубку поговорить с нами". "Постоянно звонит Анна Семеновна [Андрюшина учительница музыки], всегда справляется, какие от вас вести и не нужно ли нам помочь. Она живет по-старому, работает много, а здоровье недюже". "Вчера заходила Наталья Игнатьевна, поздравить меня хоть задним числом". Н.И.Карякина - премноголетняя приятельница тети Капы, портниха, которая в свое время перешила для мамы старую дедушкину доху, буквально спасшую ее в Игарке.
   Заканчивает Капочка свои дневнички сообщением, что мама приедет из Кратова 26.XI. "Еще немного, и Новый год. Дни, недели, месяцы летят молниеносно".
   Декабрьскую переписку открывают три письма из Белграда - два мои, одно Андрюшино. Я сообщаю, что приболел "ваш противный внучонок", простудился, что настроение у меня бодрое, "много интересного в работе", что Володя и Галя еще не вполне акклиматизировались, и что с ними на