Кудрявцева Татьяна Константиновна: другие произведения.

Моя мамочка. Часть 3. Глава 1. Брестский париод.


  
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
   1-я глава. "Брестский период".
  
  
   В первой декаде октября 1954 года (ни в документах, ни в памяти родных не сохранилась точная дата) моя мамочка Анна Васильевна Белова по истечении 16 лет 8 месяцев вернулась в Москву. Вернее, в родительский дом в Люберцы, где жила сестра Капитолина и невестка Зинаида со вторым мужем и сыном Василием, а также Зинина сестра Лина с дочкой Кирой. В Москве маме жить было негде. Таня с мужем ютилась в 6-метровой комнате, а за стеной были отец - папа Костя с супругой Верой Георгиевной.
   Несмотря на полное истощение, сердечную слабость и постоянные боли в печени, желудке, кишечнике, мама почти сразу начала хлопоты с целью добиться реабилитации, восстановления полноценного гражданского статуса и членства в партии. Нужно было решать и проблему: где жить и на что жить? В феврале 1938 года ее увезли в "воронке" из двухкомнатной квартиры в центре Москвы, а стаж работы составлял 40 лет - так что право было и на московское жилье, и на пенсию. Но это была теория, а практически нужны были документы и свидетельства, подтверждающие это право, и заявления, устные и письменные, консультации с официальными лицами, с оставшимися в живых друзьями.
   К концу года мамины силы иссякли, и ее в январе 1955 года положили в тяжелом состоянии в Люберецкую больницу с диагнозом: истощение, грозящее необратимой дистрофией, заболевание желудочно-кишечного тракта, последствия инфаркта сердца. Плюс ко всему - полость рта, отсутствие зубов, больные десны. В больнице мама пролежала три месяца. Усилия врачей, тепло родных, собственная буквально сказочная воля помогли ей выйти из критического состояния, и в апреле ее выписали из больницы.
   Между тем, начиная с января-февраля 1955 года в Главной Военной Прокуратуре СССР (дата приблизительна) шло изучение документов и доказательств, подтверждающих невиновность Анны Васильевны Беловой. В "Деле", с которым я в 1993 году знакомилась на Кузнецком мосту, есть запись от 2 марта 1955 года: "Найдены новые доказательства невиновности А.В. Беловой".
   В "Деле" имеется так называемая "внутренняя опись документов". Это, действительно, просто "опись", т.е. перечисление документов без подробного изложения их содержания. Приведу это перечисление в хронологическом порядке. Вначале идут пять допросов свидетелей, вызванных в Военную Прокуратуру:
   1. Кудрявцев Константин Александрович, дал показания в качестве свидетеля
   7 февраля 1955 года.
   2. Алешковский Григорий Григорьевич, 17 февраля 1955 года.
   3. Резников Зиновий Лейбович, 18 февраля.
   4. Новиков Василий Петрович, 18 февраля.
   5. Грибанов Иван Ильич, 3 марта 1955 года.
  
   Папа Костя никогда не рассказывал подробно о заданных ему в Военной Прокуратуре вопросах. Не исключаю, что у него брали соответствующую подписку. Что же касается сути показаний, то обо всех пяти "свидетелях" сказано, что они дали "хорошие отзывы" об А.В. Беловой.
   В "опись" документов включена также Записка Заместителя Председателя Госплана СССР И. Кулева от 28 февраля 1955 года. В ней говорится, что он, анализируя разработанный А.В. Беловой план развития химической промышленности страны на 1937 и 1938 годы, "характеризует работу А.В. Беловой с положительной стороны".
   После "описи" следует решение, подписанное 5 марта 1955 года прокурором: приговор А.В. Беловой, вынесенный Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР 14 мая 1938 года отменить и дело прекратить. Этим решением заканчивается 1 том Дела  15764 Р-1369, его 59-я страница.
   И, наконец, окончание 2 тома (его 29-я страница), а следовательно окончание всего дела. Это - Определение Верховного Суда СССР  4н - 02108/55 от 12 марта 1955 года. Определение подписали председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР Сенин и члены коллегии Долотцев и Дашин. В документе сказано:
   "Военная коллегия Верховного Суда СССР определила: Приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 14 мая 1938 года и постановление Особого Совещания при МГБ СССР от 2 апреля 1949 года отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело о А.В. Беловой в силу п.5 ст.4 УПК РСФСР за отсутствием состава преступления прекратить".
   Спустя неделю после этого Определения, 19 марта 1955 года, из Военной коллегии Верховного Суда СССР (Москва, ул. Воровского, дом 13) за подписью врио Председателя коллегии В. Борисоглебского в адрес Люберец на имя А.В. Беловой была отправлена соответствующая справка.
   А еще через неделю в Люберцах было получено сообщение от Комитета партийного контроля при ЦК КПСС о восстановлении А.В. Беловой членом КПСС без перерыва стажа.
   Оба эти решения несомненно также придавали мамочке силы и, выйдя из больницы, она продолжила свои походы в советские "богоугодные заведения" с целью обрести утраченную в Москве жилплощадь и получить причитающуюся пенсию.
   В конце апреля решились денежные дела. Сначала, 25 апреля, было получено извещение из юридического отдела ВЦСПС, согласно которому "за работниками, находившимися в местах заключения и полностью реабилитированными, непрерывный стаж работы сохраняется". "Перерыв, вызванный арестом, в трудовой книжке не отмечается". "Учреждение (предприятие), в котором реабилитированное лицо работало до ареста, обязано выдать ему трудовую книжку, в которой датой увольнения указать день извещения его о реабилитации". Оно обязано также выдать ему "двухмесячную заработную плату из расчета оклада, который в настоящее время присвоен по должности, занимавшейся им до ареста".
   Затем, 30 апреля, по почте из Комиссии по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР по адресу: Московская область, г. Люберцы, Киселевская ул., дом 20, поступила записка. Тов. Белову А.В. просили позвонить по телефону т. Бурениной О.П. А через три недели Министерство социального обеспечения РСФСР (Москва, 49, Шаболовка, 14) просило А.В. Белову обратиться за получением пенсионной книжки в районный собес, куда "она выслана заказным отправлением 18 мая 1955 года".
   Тогда же, т.е. в конце мая 1955 г. Министерство соцобеспечения выдало маме путевку в подмосковный дом отдыха в Вороново, в котором она не смогла пробыть положенные 24 дня - рвалась к Капочке, к Танечке. Темперамент оставался темпераментом. Из дома отдыха сообщала Капе, что получила от нее два письма
   (в одном из них Капа переслала маме письма друзей по несчастью), а также от Тани и от Киры. "Очень обрадовалась, - пишет мама. - Меня только беспокоит твое здоровье. Родная, отдыхай и набирайся сил, оформляй отпуск и лечение. Ведь нам с тобой нужно пожить и пожить еще минимум 17-18 лет, т.е. компенсировать потерянное". "Я себя чувствую хорошо. Погода, конечно, от люберецко-московской не отличается. Сейчас сижу в гостиной, на улице холодно, и пишу серию писем. Видишь сама, народ ревнивый и каждый хвалится, когда получает от меня письмо. Так что совершенно необходимо написать Дерингерам, а потому и Ходаковским.
   [Ходаковские - это замечательные мамины соседи в Игарке в последний период ее пребывания там, фамилия эта в письмах появляется первый раз.] Нельзя не ответить Кузьмину. Сама читала его письмо - понимаешь. [Павел Васильевич Кузьмин - один из самых любимых и преданных маминых друзей со времен концлагеря, где они оба пробыли почти десяток лет. Он до ареста в 1938 году был заместителем Генерального прокурора Белоруссии и прошел за 17 лет все круги ада. Мама, Капа и я очень его любили и были благодарны за отношение к нам, ко всей нашей семье. Он жил после реабилитации в Москве с двумя сестрами.] Нужно написать Ирише. Она именинница. [Ириша - это добрый мамин игарский друг, монашенка Ариша.] Маргарите тоже давно не писала [Маргарита Эдуардовна Михайлова - тоже игарский друг.]. Доченьке уже писать не буду. Ты ей все скажешь по телефону. Передай мой привет Зине, Петру Давыдовичу [муж Зины] и всем, кого увидишь".
   Это письмо не содержит никаких важных сообщений, никаких существенных деталей московского и подмосковного бытия 1955 года. Но все же оно интересно, оно отражает доброе и, несмотря ни на что, оптимистическое мамочкино настроение.
   Она вернулась из дома отдыха в Люберцы и через несколько дней, 8 июня, получила сообщение из Мосгорисполкома, из Управления учета и распределения жилой площади. Ее просили "срочно осмотреть жилую площадь, состоящую из 1 комнаты площадью 12,0 кв. метров в квартире  43 дома 33 по 1-й Брестской улице", а после осмотра зайти в Управление (ул. 25 Октября, дом 10), "имея при себе необходимые документы".
   Комната, которую предложили осмотреть маме, была одной из четырех в
   4-х-комнатной квартире с относительно большой квадратной прихожей типа холла и маленькой кухней, рассчитанной максимум на двух хозяек. Это был первый этаж нового кирпичного 9-этажного дома, только что построенного для артистов малого театра на углу 1-й Брестской и Васильевской улиц. Обычно, когда строился в те годы ведомственный дом, небольшой процент жилой площади Моссовет "отбирал" у соответствующего ведомства и распределял по своему усмотрению. Как правило, это был или первый или последний этаж дома. В данном случае это был первый. В предложенной маме комнате окно было на уровне земли и выходило во двор. Соседей было пять человек - три семьи, все весьма колоритные. Выбирать не приходилось, да и не из чего было - ничего больше не предлагалось. Единственное, что вполне устраивало, это расположение дома: центр Москвы, улица Горького и пл. Маяковского рядом, до Красной площади 15 минут троллейбусом, а до Пушкинской - и того меньше. Ордер на комнату был получен.
   Лето 1955 года мама жила еще в Люберцах. Чувствовала она себя плохо. Большую часть дня проводила в постели. Вставала, когда появлялись "визитеры" - родные и друзья. В основном это бывало по выходным дням. Хорошо помню один из таких дней, который принес маме не радость, а огорчение, очень тяжелое, болезненное. Она вспоминала особенно страшные моменты следствия в 1938 году, отдельные методы следствия. Кстати скажу, что она делала это очень редко и очень неохотно. Тогда слушателем был зять, мой муж Александр Косоруков, который не поверил ее рассказу: "Что вы, Анна Васильевна, этого быть не может!" И мама зарыдала, плакала горько и долго. Но обиду не затаила. Она понимала, что действительно было трудно поверить в те ужасы.
   К сентябрю общими усилиями удалось, пусть убого, обставить комнатку на Брестской. Сестры перебрались в Москву, и стало немного легче. Нужные учреждения, больницы поближе. Капе не приходится ездить на работу из Люберец. Нам можно навещать маму хоть каждый день. Правда, с жильем маме еще предстояли хлопоты: ордер-то был выписан на нее одну, и нужно было преодолеть еще немало трудностей, чтобы прописать Капу.
   Итак, в сентябре 1955 года сестры поселились в квартире 43 по 1-й Брестской улице, дом 33/17. Начался "брестский период" мамочкиной жизни, который условно длился до 1963 года. При всех трудностях, бытовых сложностях и всяческих проблемах, в том числе и со здоровьем, это был у мамы счастливый период, с налетом определенной эйфории. Что было в "брестский период" (1955-1962 гг.) самым важным для мамы? Думаю, что, во-первых, горячее желание и стремление, а также определенная возможность "компенсировать потерянные 17 лет", пожить полноценной жизнью, наслаждаясь обществом близких и друзей, радуясь наметившимся перспективам к лучшему в жизни всей страны. Важнейшим условием осуществления этого желания было здоровье - самой мамы и Капочки. Во-вторых, это были взволновавшие всю общественность XX и XXII съезды КПСС в феврале
   1956 г. и в октябре 1961 г. И, в-третьих, рождение внука Андрея в мае 1960 г. Перечисление можно было бы продолжить, но попытаюсь просто конкретизировать и немного расширить каждый из пунктов.
   Здоровье у обеих сестер оставляло желать много лучшего, была потребность и в лечении, и в отдыхе. Осенью 1955 года мамочка в Министерстве социального обеспечения бесплатно, а Капочка на фабрике почти бесплатно получают путевки: первая - в Боржоми, вторая - в Геленджик. Хранителями памяти о том времени опять являются письма. Что в них? Заботы и тревоги друг о друге, подробные отчеты об условиях отдыха и лечения, о самочувствии и занятиях. Мама в письме сестре иронизирует: "Лень у меня страшная, ничего не шью, не вышиваю, так и лежит все в чемодане, а я тоже лежу - читаю или сплю. Ты довольна?" Она с первом же письме пишет Капе: "Мечтаю на будущий год обязательно в санаторий поехать с тобой вместе... А если нет, то устроимся в другом месте. Мне тоже хочется поухаживать за тобой и позаботиться о тебе, мое солнышко. Я тоже имею право и основание пилить тебя за то, что ты не бережешь себя и зря растрачиваешь силы, отчасти и по моей вине". Спустя пару дней мама докладывает: "Пузо болит меньше. Лежу 20 часов в сутки. Ем виноград, груши и персики, кроме всех обедов, завтраков, полдников и ужинов. Пью боржом... Кормят прекрасно. Масло, сахар, сколько хочешь. Обед, ужин по выбору и по предписанному врачом столу... Два раза водили на консультацию. Мучают только разные исследования... Кровь брали на все виды анализов, говорят, что очень хорошая и здоровая не по возрасту. Желудочный сок скверный... Будут еще зондировать печень и промывать желчные пути боржомом, так как основное у меня это все же желчный пузырь и печень. Из предварительных разговоров на консультациях делаю вывод, что мне придется лечение здесь продлить".
   В этих маминых письмах вновь имена игарских друзей. Капа уехала в Геленджик на несколько дней позже, чем мама в Боржоми, и ей пришлось в Москве в чем-то помогать игарскому маминому другу Я.М. Рувинскому, а потом сообщать об этом маме. И мама отвечает: "Рада очень, что ты так хорошо устроилась с Рувинским.
   В том, что он умница и порядочный человек, я не сомневаюсь. Галине в Харьков [это жена Я.М.Р.] я завтра напишу". 30 сентября мама послала поздравительную телеграмму в Николаев - ко дню Ангела Любови Андриановне Ходаковской, а через 10 дней - письмо в ее адрес. Она также сообщает Капе о письме из Гродно от Дерингеров, которые "очень зовут к себе. Они получили квартиру, устраиваются и зовут обязательно до Нового года". Вообще, замечает она в следующем письме, "пишут мне много - Дерингеры, Михайловы, Шамардина, Георгиевская из Ленинграда".
   Дочка Таня сообщает московские новости - по двум адресам: и в Боржоми, и в Геленджик. Муж Саша почти месяц работает с делегацией из Чехословакии, был в Баку и Ленинграде. В его отсутствие и в отсутствие мамы и Капы Таня живет в комнате на Брестской вместе с Сашиной сестрой Антониной - Тонечкой, которая учится на 2 курсе Финансового института и уже прочно вошла в нашу семью. Учась на 1 курсе, она жила с нами, со мной и Александром, в нашей 6-метровой комнатушке, в 3-м Самотечном переулке, спала под столом. Потом мы сняли для нее "угол" в квартире напротив, у милейшей пожилой женщины Марии Яковлевны.
   Теперь же Таня и Тоня присматривали за комнатой на Брестской и даже принимали там гостей. Сообщаю маме, что 9 октября справляли там день рождения Ады, моей дорогой верной подруги, которая была вместе с мужем Олегом Клениным. "Отпраздновали вчетвером - они двое, Тоня и я, все остались сыты и довольны".
   В это же время уже довольно конкретно стоял вопрос о том, что дом в 3-м Самотечном переулке подлежит сносу и нас должны вскоре переселить. Примерно называли район, где могут дать комнату, - Юго-Запад. Прямо не верилось, что можем избавиться от неприятного соседства: мачехи 2.
   А пока мы ждем возвращения с юга мамы и Капы. Маме продлили путевку на 10 дней, хотя она сопротивлялась ("соскучилась и хотела побыть дома"). Лечение в Боржоми пошло на пользу: поправилась на 2 кг, "печенки и кишки болят меньше", ездила на экскурсию в Бакуриани.
   В начале ноября сестры были уже в Москве. Повседневную жизнь с ее заботами - нехваткой денег, беспокойством о здоровье друг друга (Капочка продолжала работать бухгалтером на 3-й Парфюмерной фабрике), улаживанием дел с соседями - скрашивала радость общения с родными и друзьями, которое на протяжении многих лет было мечтой. Суматошным, но приятным событием для всей семьи стал в конце ноября - начале декабря 1955 года переезд Тани и Александра в новое жилище. Переезжала и Тонечка вместе с Марией Яковлевной. Нашим новым жилищем стала 14-метровая комната в коммунальной квартире, где, кроме нас, были еще две семьи, у каждой по комнате. Это был новый 12-этажный дом 52-56 на Боровском шоссе, которое позже стало частью Ленинского проспекта, а номер дома стал 72. Когда построили метро, неподалеку появилась станция "Университетская".
   А на Брестской жизнь шла своим чередом. Капитолина продолжала работать, заботиться о сестре. Да и хозяйство вела в основном она. Мама же хлопотала о Капиной прописке, восстанавливала старые и устанавливала новые дружеские отношения и связи. К сожалению, я не знаю, старыми или новыми друзьями были супруги Поповы - Николай Михайлович и Раиса Ивановна, которые жили неподалеку на улице Горького. Он был заслуженный военный человек, генерал, прошедший Отечественную войну. Они нередко бывали у мамы, да и она у них в роскошной по тем временам генеральской квартире. Насколько мне известно, Н.М. Попов принимал живое участие в возвращении с Дальнего Востока в Москву - Люберцы дяди Саши с семейством. Это было для Галчат, как мы их называли, очень важно. 3 августа 1955 года Саша и Соня писали: "1 сентября Павлик идет учиться уже в 9й класс. Моей мечтой (это пишет Соня) является выбраться отсюда к будущему лету с тем, чтобы 10й класс Павлику окончить в Люберцах и иметь больше возможностей попасть в московский ВУЗ, т.к. поездка в Москву после окончания 10-ки чрезвычайно сложна... Большинство здешних ребят едет учиться в Хабаровск, но это значит, что Павлик застрянет здесь надолго. Перевестись сейчас из города в город во время учебы нельзя. Конечно, мои мечты остаются только мечтами и, к сожалению, не имеют реальной почвы". "Никаких особых поворотов у нас (это пишет Саша) не произошло, все течет по старому; ребята растут здоровыми и веселыми, мы с Соней также особенно не грустим". А 13 ноября Соня с грустью констатировала: "Все хотелось написать Вам что-либо определенное о нашем будущем, но этого к сожалению все еще нельзя сделать. И вероятнее всего, что все останется без перемен, хотя Саша и пытается демобилизоваться. Сначала он надеялся, а сейчас абсолютно нет. Это очень печально..."
   К счастью, как бы то ни было - при содействии генерала или без оного, - в начале следующего - 1956 - года Галчата вернулись с Дальнего Востока и поселились в родном люберецком доме. Правда, Сашу не демобилизовали, а направили в Государственный Научно-исследовательский институт авиационной и космической медицины. Павлик продолжил учебу в 9-м классе. Сонечки пока оставались в доме, хозяйничали. Мама и Капа были рады, что, наконец, семья дорогого родного брата рядом. Но это будет через пару месяцев.
   А в конце 1955 года неугомонная Нюша поддалась уговорам Александры Степановны и Вильгельма Георгиевича Дерингер и отправилась к ним в гости в город Гродно, где они обосновались, приехав из Игарки. В.Г. преподавал в музыкальной школе, А.С. вела хозяйство. Мама пробыла в гостях около месяца, окруженная теплом и вниманием. Капе писала: "Разленилась. Сплю, лежу, читаю, гуляю, болтаю. Вообще живу под надзором". А.С. уточняет: "Вечером играем в преферанс, чаевничаем и болтаем. 20.I идем в театр и вообще начинаем выходить в свет".
   В гостях, конечно, хорошо, но... "Думаю, - пишет мама, - все же после 1.II приеду. Скучаю обо всех вас. Как ты, моя сестреночка? Кончила ли свои [бухгалтерские] отчеты? Как здоровье? Как ребятишечки, мои родненькие любимые? Понравилось ли им в театре? Что лучше - "Враги" или "Дни Турбиных"? Обязательно напишите!! Жду! Нет ли чего нового для меня из Парткома? [Мама была поставлена на партийный учет в парторганизации Миусского телефонного узла.] Письма, если будут, перешлите. Капочка, я купила тебе шелковую трикотажную рубашечку и штанишки". Далее идут еще вопросы о Дусе и Рите - соседках на Брестской, о друзьях ("был ли кто-нибудь из них"). А вообще "хочется скорее домой, хотя в гостях и очень хорошо!"
   В первых числах февраля 1956 года мама была уже дома. Пошли один за другим как будто обычные дни, но для мамы каждый из них был праздником. Ведь она могла пойти туда, куда хотела, делать то, что любила и хотела делать, встречаться с теми, кто был дорог. Она радовалась письмам, гостям, книгам, возможности сходить в театр, в кино и в магазин.
   Большим событием для нее, как, впрочем, и для всей общественности, стал проходивший с 14 по 25 февраля в Москве XX съезд КПСС. Это был первый партийный съезд после Сталина (напомню, что предыдущий - XIX - состоялся в октябре 1952 года), и с ним многие связывали надежды, если не на процветание, то хотя бы на оздоровление общества. Объявленная повестка дня оказалась привычной, вполне рутинной: отчетный доклад ЦК КПСС, отчет Центральной ревизионной комиссии, директивы по шестому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1956 - 1960 гг., выборы центральных органов партии. То есть все - как всегда, хотя уже три года страна жила в изменившихся условиях. Уже три года после смерти Сталина предпринимались официальные и неофициальные попытки борьбы с последствиями культа его личности, и это проблема не могла быть проигнорирована на съезде партии. Доклад по этому вопросу был сделан Н.С. Хрущевым, но... на закрытом заседании съезда и в печати не публиковался. Правда, четыре месяца спустя ЦК партии "в целях разъяснения коммунистам и всем трудящимся причин возникновения такого явления, как культ личности И.В.Сталина", принял постановление "О преодолении культа личности и его последствий". Оно было принято и опубликовано 30 июня 1956 года.
   О том, как А.В.Белова восприняла решения XX съезда и постановление ЦК КПСС от 30.VI.56 г., скажу кратко: она была очень рада, но совершенно неудовлетворена - слишком многое осталось недоговоренным, что-то было сфальсифицировано. Отмечу только, что тема "культа личности и нарушения социалистической законности", а также всего, что связано с этими понятиями, была для мамы актуальной и временами очень болезненной до ее последних дней.
   Итак, идет 1956 год. Жизнь в маленькой комнатке в квартире 43 в доме 33/17 по 1-й Брестской улице входила в колею, становившуюся типичной для нашего семейства после возвращения мамочки в Москву. К глубочайшему сожалению, никто из нас не вел дневников, хотя бы самых примитивных, по пять строк на каждый день. В результате многое, даже очень важное, стерлось из памяти. Осталось в основном то, что было связано с сильными переживаниями.
   Так, я хорошо помню, что в мае мамины "однокашники" сагитировали ее поехать на экскурсию в автобусе. В Абрамцево. День был солнечный, настроение бодрое, экскурсия была интересная. На обратном пути шофер на довольно большой скорости резко затормозил. Мамочку, легенькую, как пушинка, швырнуло на поручни места впереди нее. Она довольно сильно ударилась грудью, но сильной боли, по ее словам, не ощутила. Приехав домой, была оживленной и рассказывала Капе про путешествие.
   А дня через два случилось страшное. У нее горлом хлынула кровь. К счастью, в этот момент у нее в гостях был Павел Васильевич Кузьмин. Ему удалось (именно удалось, потому что в квартире телефона еще не было) быстро вызвать "скорую помощь" и маму сразу же увезли в больницу имени Склифосовского. Сопровождал маму Павел Васильевич, который оттуда позвонил на работу тете Капе и мне. Понятно, что мы пережили.
   Оказалось, что удар о металлический поручень в автобусе вызвал травмы в нижней части пищевода и верхней части желудка, что проявилось через пару дней сильным кровотечением. Опасность была велика, но врачи сделали чудо. Хирургического вмешательства не было, и через месяц маму выписали. Чувствовала она себя неважно: слабость и, особенно первое время, страх - не повторилось бы то страшное. Но постепенно она набиралась силенок. Жизнь продолжалась.
   За 1956 год хранятся две небольшие пачки писем, которые позволяют восстановить в памяти некоторые детали жизни на Брестской.
   В августе отправили в санаторий в Сочи Капочку, а в октябре - в Гагры Таню. Эти два месяца отражены в письмах и довольно полно, чтобы по ним можно было представить себе и все другие.
   В августе с отъездом тети Капы в Сочи я жила с мамой на Брестской, Александр или разъезжал по Союзу с делегациями из Чехословакии (он работал тогда в ВОКСе ответственным секретарем Общества советско-чехословацкой дружбы), или скучал на Ленинском проспекте. Августовские письма тете Капе в Сочи - в основном мамины, но есть парочка и моих. Приведу из некоторых выдержки, отражающие не только содержание нашего, в первую очередь мамочкиного, существования, но и наше настроение, а также кое-что из жизни общества.
   17.VIII [пишет мама]: "Наша дорогушечка, ...получили твою телеграмму и спешим сообщить о наших делах. Во-первых, ясочка, рады, что ты хорошо доехала и надеемся, что устроилась тоже хорошо, что погода отличная, ты довольна и будешь отдыхать спокойно.. Начинаю с момента твоего отъезда. В.Гросс просидел недолго, часа полтора-два. Танечка, вернувшись, его уже не застала. Приехав с вокзала, она доложила, что посадила тебя удобно... Мы с ней поели и уже пили чай, как вдруг звонок. Приехал Леонид Иванович Колоколов с женой... Дети его уехали с внучатами: один сын в Дели, а другой в Женеву, так что они свободны и разгуливают вдвоем. Посидели и поговорили очень уютно и вкусно...
   Во вторник приехал Сашка [брат]. Похудел и пожелтел он до последних пределов, прямо жаль смотреть на него. Только хотела его кормить обедом, пришла Соня [жена Саши]. Накормила их, попили чаю, поговорили. Оказывается, у них гостят ребята из Ярославля, дети Сониного брата. И еще. Маленькая Сонечка лазила через забор и напоролась на гвоздь и полчаса сидела на ржавом гвозде, не могли снять. Все это прибавило Сашке забот и волнений... Только они собрались домой - звонок. Приехала Зина с полными руками - торт и три сорта конфект. Сказала, что в субботу приедет с Петром Давыдовичем [мужем]...
   В среду днем заходил муж Дворовой - Дмитрий Семенович. Он проездом из Сочи. А вечером пришла с работы Танечка и сообщила, что К.А.Кудрявцев болен. У него был инфаркт, и он еще до сих пор не работает, хотя состояние и улучшилось. Завтра она пойдет его навестить...
   У меня два раза была докторша. Сегодня сказала, что мной довольна и что мне можно выходить немножко гулять...
   Мы с Танечкой живем хорошо. Она за мной ухаживает. Откармливает фруктами. Делать ничего не позволяет. В Москве появилось много овощей и фруктов. Яблоки хорошие 8 р., груши 14, сливы 8-10. Ну, вот тебе полный отчет. Танька ворчит, чтобы я заканчивала, а то устану... Целуем тебя, наша ненаглядная ворчунья... Мы тебя очень любим обе - твоя сестра и племянница - дочка понарошку".
   Хочу сделать несколько примечаний, пояснений. В письме есть две фамилии, связанные с лагерем в Решетах. Это В. Гросс - Владимир Гросс - солагерник, с которым мама потом долго переписывалась, и Дворовая Евгения Ивановна - тоже солагерница, жившая в то время уже в Воронеже и изредка приезжавшая к нам в Москву.
   Леонид Иванович Колоколов - мамин товарищ давних времен, 20-х и 30-х годов. Когда в 30-е годы начались репрессии, он последовал мудрому совету одного из своих друзей и уехал из Москвы, исчез, затерялся где-то на Урале, заняв на заводе маленькую неприметную должность. Это его спасло (хотя он считал, что просто повезло), а после войны он вернулся в Москву. Позже он был нашим частым гостем.
   Сашка - Александр Васильевич Галкин, самый младший мамин и Капин брат, единственный из пятерых братьев, оставшийся в живых. Сестры очень любили его, хотя нередко ворчали на него и поругивали. В начале 1956 года он, как уже было сказано, с семьей - женой Софьей Павловной, сыном Павлушей и дочкой Сонечкой - уже вернулся с Дальнего Востока и жил в Люберцах.
   В этом письме Капе мамочка именует отца официально К.А.Кудрявцев не случайно. По возвращении мамочки из Игарки они еще не встречались - он как бы стал чужим. Кроме того, она знала, что Капочка не может никак простить отцу его "предательства" по отношению к маме и "равнодушия" по отношению ко мне. Эти душевные раны время залечило, но произошло это не так скоро.
   Следующее мамино письмо датировано 19-м августа. "Вчера, - сообщает она сестре, - был наш старый Саша [брат]. Принес винограду, конфект и цветов. Мы с Танечкой накормили его вкусным обедом...
   Маленький Саша [муж] звонил по телефону из Алма-Аты...
   Сегодня был последний экзамен у Гали. Она его провалила. Очень плакала, и нам ее очень жалко. Теперь выезжает в деревню...
   В квартире по-старому. Рита учится. Дуся шлет тебе привет. Саши сегодня "гуляли" и, конечно, просили денег...
   Сегодня была М.Васильевна, просидела со мной целый день, а вечером зашла Марг. Эдуардовна...
   Танечка сейчас режет сливу. Купила три кг чудных слив и варит варенье. Фруктов для нас никаких не покупай, а тем паче не присылай посылкой. В Москве всего в изобилии и думаю, что дешевле, чем в Сочи...
   П.Вас. не был. Я звонила два раза, но никто не отвечает. Где он, не знаю...".
  
   И вновь примечания. Галя, о которой говорится в этом письме, - младшая сестра Александра Косорукова. Она делала попытку поступить в педагогический институт, но неудачно. Впоследствии она свою мечту стать учителем осуществила и была очень уважаемым и любимым в школе педагогом в Сибири, в г. Иркутске. Но это произошло спустя много лет.
   Рита, Дуся и Саши (он и она) - это соседи по квартире на Брестской. Рита - Маргарита Сальникова - несчастная молодая девица, которая лишилась ног на общественных работах. Жила одна, навещала ее мать, приезжая из деревни. Дуся - Евдокия Ивановна Селиверстова - тоже инвалид с серьезным повреждением позвоночника, до травмы работала в Моссовете. Жила тоже одна, помогал ей младший брат. Саши - это супруги Кудрявцевы (мои однофамильцы). Их сынишка Юра тогда собирался идти в первый класс. "Гуляли" Саши довольно часто, что осложняло существование их соседей.
   М.Васильевна - Мария Васильевна Мальцева, ставшая другом нашей семьи на много лет, зайдя как-то к нам на минутку с Александром [мужем], с которым она познакомилась в ВОКСе. В то время это была уже весьма немолодая женщина, на пенсии, человек высокой культуры, знаток литературы, театра, остроумный интересный собеседник.
   Марг. Эдуардовна - знакомая уже читателю Маргарита Эдуардовна Михайлова, которая с супругом Михаилом Оскаровичем и двумя дочерьми к этому времени тоже вернулась из Игарки и обосновалась в Москве, наш друг и частый гость.
   О П.Вас. - Павле Васильевиче Кузьмине - я уже писала и вернусь к этому человеку еще не раз. Напомню, что он мамин друг со времен лагеря в Решетах.
   Характерно письмо, написанное мамой в два приема - 23 и 24 августа. 23-го она сообщила только о том, что заходил Леонид Иванович Колоколов, который в порядке общественной нагрузки работает в собесе по пересмотру пенсий. Затем в письме говорится: вчера, т.е. 23 августа, "было настоящее паломничество, я даже замучилась и продолжаю писать уже 24.VIII. Только ушел Колоколов, пришла Мар. Васильевна. Только собрались с ней пообедать, пришла проститься Галина. Она ночью уезжает в деревню, экзамены не сдала... Ушла Галина, пришел Мих. Оск. Михайлов... Затем пришла Маргарита, которая была со мной в Воронове, хорошо с ней посидели... Было уже 8 часов, вдруг явление: Шура, Соня и маленькая Сонечка. Они были на выставке и решили заехать. Просидели почти до 11 часов. Хорошо, что было чем кормить..."
   "Ну, сама понимаешь, как я устала. Не в состоянии была закончить тебе письмо, строчу сейчас, утром 24.VIII. Допишу, пойду брошу письмо в почтовый ящик и полежу. Ты не волнуйся, я всех приходящих, когда нет Танечки, заставляю самих делать себе еду...
   За мной очень ухаживает Дуся, не дает лишний раз ходить на кухню. Рита сдает экзамены на бухгалтерские курсы... Саша и Саша живут по-старому, часто "гуляют"...
   Поправляйся, толстей, не думай ни о чем и ни о ком..."
   Новое для нас лицо в этом письме - Маргарита из Воронова. Она была с мамой в одно и то же время в этом доме отдыха. Мамочке тогда шел 63-й год, Маргарите [Рите Морозовой или Рите Черненькой, как мы ее обычно называли] было немногим больше 30. Я уже писала о том, что мама всегда притягивала к себе людей, ее любили, ей доверяли и часто делились с ней самым сокровенным. Так было и с Ритой. С мая 1955 года она стала частым гостем у мамы, к которой очень привязалась. Через пару лет эта женщина - умная, образованная [работала в научно-исследовательском институте], молодая, очень симпатичная и темпераментная [ее мама - донская казачка] - добровольно ушла из жизни, оставив сиротой маленького сынишку. Мама да и все мы были потрясены.
   В следующем письме, от 26.VIII, мама пишет, что "гости ходят партиями". К перечисленным ею именам добавились Вера с Анатолием и Надежда Сергеевна Бурзи. С Верой мы уже встречались. Это - младшая сестра Зины [вдовы брата Василия], а Анатолий - муж Веры. Жили они, как и Зина, в Люберцах. Вера всегда была очень внимательна к маме, а во время ее пребывания в лагере и в Игарке помогала, чем могла. Имя Н.С. Бурзи тоже не первый раз в моем повествовании. В 30-е годы она была арестована и встречалась с мамой и в тюрьме, и в лагере.
   В этом письме мамочка сообщает Капе, что звонила в ЦК партии референту Киценко (это женщина), которая в 1955 году вела мамины дела по реабилитации и восстановлению членства в партии. Она обещала посодействовать прописке тети Капы на Брестской. "Думаю, - пишет мама, - что из этого дела выйдет то, что полагается". Действительно, вышло, только не так скоро, как хотелось бы.
   27 августа мама пишет Капочке бодрое веселое письмо, а я - хулиганскую открытку. В этот день мы получили письмишко от Капы с выговором маме за легкомысленное поведение, переутомление и излишнее беспокойство о ней, в частности за небольшой денежный перевод. "Дурочка ты моя ненаглядная, - пишет в ответ мама, - если бы у меня было, я послала бы тебе в десять раз больше... Умоляем тебя, ясочка, не экономь, покупай виноград и груши и все, что тебе хочется... Родненькая, мы с доченькой живем дружно, сытно, весело. У нас все время гости! То одни, то другие. Все хорошо, ты за нас не беспокойся..."
   Свою собственную хулиганскую открытку я приведу почти целиком. Мне весело ее читать даже сегодня, 45 лет спустя.
   "Тетя Капитолиночка! Крепко, крепко вас целую. Мы с мамуленькой очень рады, что вам нравится и вы довольны. Мы живем хорошо, дружно, не ругаемся и не пилим друг друга. Она ведет себя очень разумно, чинно и благородно и ничуть не рехнулась, а в здравом уме и твердой памяти. И вообще ругать старшую сестру стервочкой неприлично! Что за пример для младших!!!?
   Дядя Саша сделал хорошее дело - прописал мамульке пить уголь (какой-то апробированный или адаптированный - не могу запомнить!), он собирает (он - это уголь) в пузе газы, и мамуленька начинает пукать: то розой, то гвоздикой, то ландышем, то сиренью. Прямо прелесть!
   Сегодня мимолетом (в прямом смысле этого слова) заезжал Сашка мл. Поехал в Ленинград, привез самаркандских яблок...
   Еще раз прекрепко целуем. Желаем спокойного, хорошего отдыха.
   Доченька понарошку".
   Эта открытка была, естественно, в конверте, а не шла "открытым текстом".
  
   30 августа мама извиняется перед Капочкой, что давно не писала - целых два дня! "Было нашествие разноплеменных. Зашел днем Н.В. Морд. по дороге с работы. Ну, ты знаешь, ему всегда не хочется от меня уходить. Разговорились о том, о сем... Только ушел, я хотела полежать, звонок. Пришел брат Сашенька с Павлушкой. Они приезжали [из Люберец] покупать Павлику "обмундирование" - школьную форму. Купили костюм, ботинки - хорошие кожаные, ремень, фуражку... Хотела их покормить, опять звонок: приехали Олег и Адочка... Оба очень хорошо выглядят, поправились, нарядные. Затем пришла за своей семьей - за Сашей и Павликом - Соня. Поели весь мой обед, которого я думала нам с Танюшкой хватит на три дня... Танечка договорилась с Олегом пойти к Софье Антоновне относительно квартиры. Саши маленького еще нет... Танюшка была у отца, я тебе, кажется, об этом еще не писала. Говорит, что он очень постарел и похудел. Стал совсем стариком. Чувствует себя лучше, встает с постели, но никуда из квартиры не выходит. Переходит на пенсию, хотя ее и маловато...
   ...Я агитирую дочку поехать на юг. Может, как удастся достать путевку на Кавказ или в Крым. Погреется и отдохнет спокойно, а... выглядит она не очень важно, устала, ведь без отдыха больше года.
   Вчера... я ходила на партсобрание. Хотела поговорить относительно телефона, но не удалось...
   Новостей у нас в квартире нет. Саша с Дусей не разговаривают. Фыркает. Рита поступила на курсы бухгалтеров. Сейчас в деревне у матери. Юрка с 1 сентября пойдет учиться. Я бездельничаю, если бы не гости, растолстела бы.
   Ну, вот тебе, ненаглядочка, кажется, все сплетни. Ты только отдыхай, не тоскуй, не скучай..."
   К этому мамочкиному письму тоже нужны небольшие комментарии. Н.В.Морд. - Николай Васильевич Мордовин уже упоминался в связи с просьбами мамы из Игарки узнать у него о возможностях пересмотра "дела" и реабилитации, возвращения в Москву. Добрые отношения с этим крупным инженером и умнейшим человеком установились у мамы еще до Октябрьской революции. А теперь, после приезда из Игарки, они поддерживались "на самом высоком уровне". Н.В. очень любил бывать у нас, обсуждать политические новости с мамой, а также с Александром Косоруковым, к которому он относился по-стариковски ласково, как к сыну.
   Об Адочке и Олеге Клениных я тоже уже упоминала. О том, что они хорошо выглядят и поправились, мама пишет не просто так. Дело в том, что в студенческие годы они оба переболели туберкулезом, весьма серьезно. Но к 1956 году опасность осталась позади. Они в это время, закончив Университет, обосновывались в Москве, не будучи москвичами. Адочка приехала в 1948 году учиться на филологическом факультете МГУ из поселка Екимовичи Смоленской области, Олег пришел на юридический факультет МГУ из армии - воевал и был ранен, а родина его - Рязанская область. В то время, о котором идет речь, они искали квартиру, вернее комнату, что было тогда в Москве делом непростым. Комната нашлась у приятельницы тети Капы - Доры Антоновны, которая уехала на несколько лет из Москвы на Дальний Восток. Вот к сестре этой Доры Антоновны - Софье Ант., мы с Олегом и собирались пойти.
   У папы Кости в 1956 году был тяжелейший инфаркт. Он долго болел и был вынужден пойти на пенсию по инвалидности; ему исполнилось тогда всего 54 года.
   Партсобрание и телефон связаны самым непосредственным образом. Телефона на Брестской не было, а мама стояла на учете в парторганизации Миусского телефонного узла (это неподалеку от Брестской). К ней относились с большой теплотой и уважением. Спустя какое-то время телефон был поставлен.
   Последние два письма от мамы Капочке в Сочи датируются уже сентябрем -
   3 и 4. Она сообщает сестре, что та выиграла по облигации 1954 года 200 рублей ("Хорошо, если бы и в дальнейшем пошла для нас полоса везения!") и что в Москве непрерывно идут дожди ("денно и нощно 40 дней и 40 ночей"), что варили грибной суп, жарили грибы и делали чахохбили из курицы, которую соседка Рита привезла из деревни от своей мамы, и что Тоня (сестра Александра - мужа) тоже привезла гостинец из деревни - ведро китайских яблочек и предстоит варить варенье. Родные и друзья навещают маму так же активно, в частности, были Зина и Лина (вторая Зинина сестра) из Люберец, племянница Галя (дочь погибшего на фронте брата Виктора и Аси). Галя (по мужу Субботина) к этому времени не только окончила Энергетический институт, но и аспирантуру, защитила диссертацию. А сынишка ее - Викторка Второй - уже ходил в школу.
   Мама с нетерпением ждет приезда сестры, планирует, куда с ней пойдет ("одна не могу"), просит сообщить, на какое число и на какой поезд она взяла билет.
  
   Капочка вернулась из Сочи 12 сентября, и жизнь в маленькой комнатке на Брестской пошла своим чередом. Проследить ее день за днем невозможно, память удерживает лишь отдельные эпизоды. Многое из того, о чем мне хочется рассказать, знаю по свидетельствам других людей - родных, близких, друзей.
   До 1963 года мы с Александром жили отдельно от мамы и Капы на Ленинском проспекте (тогда Боровское шоссе), далеко от Брестской улицы, от центра Москвы. Работа у меня и у Александра требовала много времени, как правило, больше 8 часов, да и дорога с Ленинского проспекта до центра города, где мы работали и жили мама с тетей Капой, была неблизкой. Кроме того, нехватало деньжат (зарплата у того и другого была пока еще совсем небольшая) и мы подрабатывали переводами с чешского языка (на нашем жаргоне - "халтурили"), на что часто целиком уходили выходные дни. На Брестской бывали регулярно, но не так уж часто. Конечно, мама и Капа бывали у нас.
   Примерную картину жизни сестер в последние месяцы 1956 года можно составить опять-таки по письмам. 22 сентября, спустя всего 10 дней после приезда тети Капы из Сочи, я уехала в Гагры, в санаторий "Жоэквара", где за 24 дня пребывания получила из Москвы 24 письма, в основном от мамы и от мужа. В последнее время мама чувствовала себя неважно. Последствия желудочного кровотечения давали себя знать. Ее регулярно навещал врач, режим был предписан домашний. Беспокоило сердце, печень, желудок, кишечник. Когда было совсем плоховато, врач выписывал тете Капе бюллетень по уходу за сестрой. При содействии Сони - жены брата Саши - маму обследовал целый консилиум врачей. Соня с июля этого года работала в Москве на Петровке в Центральной Бальнеологической лечебнице Минздрава СССР. Бальнеология с 1951-53 гг. стала главным направлением медицинских интересов Софьи Павловны Михайловской, которая в те годы, находясь с детьми в Люберцах, посещала специальные курсы.
   Мне мама сообщает о консилиуме с улыбкой: "Я лечусь планомерно, с энтузиазмом. Была на консилиуме. Лечат меня "на китайский манер". Дали целый мешок разной травы, я ее кипятила, цедила и теперь чувствую себя только усталой, но не больной. А отдохну от этой работы и, верно, поздоровею. Во всяком случае один результат есть. Уже дважды желудок срабатывал сам, а то я думала, что он совсем разучился это делать".
   С Капой и с братом Сашей обсуждался вопрос: что лучше - ложиться в больницу (Остроумовскую или Боткинскую) или ехать в санаторий в Кратово? "Еще, - замечает она, - посоветуемся с доктором и подумаем, ...но мне в больницу очень не хочется. Больница - все же больница". В итоге вопрос решился в пользу Кратова. В Министерство социального обеспечения по поводу путевки ходил Олег Кленин, и ему обещали оформить ее с 15 октября. В дальнейшем Санаторий старых большевиков в Кратове стал для мамы основным местом, где она, как правило, подлечивалась осенью.
   С переездом на Брестскую изменилась, конечно, жизнь и тети Капы. Во многом было полегче - сестра рядом, Таня стала взрослым человеком. На работу Капочка ездила теперь не из Люберец, а из центра Москвы, да и жизнь в смысле прокормиться и одеться улучшилась. Но в чем-то Капочке стало труднее - слабенькая Нюшечка требовала постоянного внимания и ухода, значительные физические усилия для нее были невозможны и противопоказаны, а внутренняя энергия между тем не ослабевала. Нюшечка не только с радостью принимала гостей, приезжавших по собственной инициативе, но и приглашала их повторять визиты и звала ("без удержу", как говорила Капочка) всех, кого она хотела видеть после 17-летней разлуки. А хлопоты с угощением, мытьем посуды, уборкой в комнате ложились в основном на тетю Капу.
  
   В сентябре-октябре, пока я была в санатории, чуть ли не каждый день заходил на Брестскую после работы мой муж - "Сашка младший", иногда и ночевал.
   8 октября писал мне: "Хозяйство дома я запустил - уже три раза ночевал у мамы. В ночь с 9.X на 10.X перед отъездом [в Чехословакию во главе туристической группы] также буду ночевать на Брестской: до Белорусского вокзала поближе, чем от нас, а потом - помогут мне упаковаться получше. Мы с мамой в субботу играли в "66" и болтали до поздней ночи, потом она легла спать, а я сел проверять халтуру. Утром 7го мы с ней разбирали по косточкам этапы сплошной коллективизации. После этого мы детально проанализировали, с комментариями, передовую статью в "Коммунисте" (11) о социалистической законности и были в целом удовлетворены ее основательным и критическим духом..."
   Приходили, конечно, Галчата - дядя Саша, тетя Соня, Павлуша и Сонечка. Дядя Саша часто заходил после работы, иногда в сопровождении одного-двух-трех коллег из своего НИИ авиационной и космической медицины. Везти друзей в Люберцы после работы - дело, понятно, непростое. А вот к дорогим и гостеприимным сестричкам - очень приятно. Мир, как говорится, тесен. Однажды с дядей Сашей пришел на Брестскую его коллега Олег Георгиевич Газенко - сын Георгия Григорьевича Газенко, с которым в начале 30-х годов работала тетя Капа в Санитарно-бактериологическом институте Таджикистана в Сталинабаде (так назывался город Душанбе с 1929 по 1961 год). Разговоры за столом (естественно, за рюмочкой) были интересные, касались истории, политики, было что вспомнить, чем поделиться.
   Осенью 1956 года тетя Соня тоже уже работала в Москве, (ее медицинские интересы были направлены в область бальнеологии), Павлик учился в 10-м классе, Сонечка пока не училась. Ей было шесть с половиной лет, она отличалась веселым нравом и независимым характером, что однажды послужило причиной "конфликта" ее родителей с моей мамой. Эта история отражена в одном из маминых писем Капочке в Сочи. Мама сообщает сестре, что был Саша большой и рассказывал о маленькой Сонечке, которая "заявила, что она уйдет из дома, если не уволят их домашнюю работницу. Она ее не любит!" Мама прочитала своему уже убеленному сединой брату целую нотацию. "Я сказала, - пишет она Капе, - что, по-моему, все же нельзя потакать всем ее капризам [кстати сказать, Сонечка отнюдь не была капризной - Т.К.]. Это может довести до "плесени", о которой недавно в "Комсомольской правде" был напечатан нашумевший фельетон. Нужно, по-моему, собрать в узелок все ее вещи, даже игрушки, и сказать, что, если хочет, то пусть уходит, ведь домработница нужна не только ей, но и другим - и Павлику, и папе, и маме. Не знаю, как они поступят. Конечно, можно расстаться с работницей, если она действительно неподходящая, но все же не в угоду ребенку и ее капризам". Трудно сказать, насколько серьезно воспринял урок по педагогике дядя Саша, но домработница осталась. Найти новую было не так-то просто, а без помощи в семье, где оба родителя работают в Москве, а дома в Люберцах двое детей (пусть одному уже 16), невозможно.
   Часто приезжает на Брестскую Тоня. Она учится уже на IV курсе Финансового института и живет теперь в общежитии. К маме и тете Капе относится очень тепло, заботливо и доверчиво, приезжает и пообщаться, и помочь. В ее памяти сохранился один очень примечательный эпизод того времени. Как я уже сказала, маме практически тогда не разрешали ходить одной на далекие расстояния. И однажды Тоня сопровождала маму в походе в любимый Гастроном 1 (Елисеевский на улице Горького). Совершив покупки, они решили прогуляться и пошли по направлению к центру, к Красной площади. Миновали Советскую площадь (сейчас Тверская площадь) и приближались уже к проезду Художественного театра (сейчас Камергерский переулок). Вдруг мама остановилась и замерла, пристально глядя на мужчину, который шел навстречу. Это был высокий немолодой человек, в хорошем сером костюме и в шляпе. Он шел не торопясь, спокойно и важно. "Подожди здесь. Я хочу к нему подойти", - сказала мама и пошла навстречу серой фигуре. Она остановилась и что-то сказала этому человеку. Он ответил. И они разошлись. Мама была очень взволнована, руки у нее дрожали, и она некоторое время стояла неподвижно. Этот серый человек оказался следователем Коротковым, который в 1938 году вел следствие по ее "делу" и неоднократно ее допрашивал. Мама очень кратко передала Тоне этот и без того короткий разговор. Суть его сводилась к следующему: "Ну, что же? - сказала мама. - Не удалось вам меня уничтожить. Я жива и признана невиновной". "Если бы я не делал то, что мне приказывали, - прозвучало в ответ, - то меня бы расстреляли". Таким было в 1956 году, после
   XX съезда КПСС, эхо событий 1938 года.
   В конце сентября 1956 года в Люберцы вернулся из командировки Василий (мамин племянник, сын ее брата Василия и Зины), который ездил в далекие края на заработки. 1 октября навестил теток. Мама сообщает мне в Гагры: "Васятка выглядит очень хорошо. Поумнел, похудел, собирается учиться. Поступать в институт решил в обязательном порядке". 9 октября Вася вновь побывал на Брестской улице, и мама пишет мне: "Выглядит он внешне очень хорошо -"элегантно, галантно", как он передразнивает тетю Капочку. Поумнел ли? Пока, да. Производит впечатление, что немножко поумнел, но боюсь, как бы на этом ум не выветрился под влиянием кого-нибудь из окружающих. Хорошо, если будет слушаться Петра Давыдовича [отчим, муж Зины]. Он советует устроиться в вечернюю школу рабочей молодежи. Это все же будет его дисциплинировать, а то как бы опять не разболтался. Самодисциплины у него все же нет". К сожалению, мамочка оказалась права: для претворения в жизнь благого решения поступить в институт у Васеньки не хватило характера. Высшего образования он так и не получил, хотя обладал необходимыми способностями и хорошей памятью.
   Всегда с большим удовольствием сестры встречали Адочку и Олега Клениных. Они меня провожали, когда я уезжала в санаторий в Гагры, а потом поехали на Брестскую доложить, как все прошло и что все благополучно. Маму и Капу они навещали регулярно. Ада писала мне в Гагры: "На этой неделе мы у мамы пока не были, но собираемся, а на той неделе Олег был два раза. Сегодня на улице очень холодно, надо будет им обязательно заклеить окно..." Когда Ада с Олегом приходили, обычно их долго не отпускали, кормили, поили, радостно выслушивали дружеские комплименты в адрес Танечки, а им рассказывали трагические и веселые были из своей жизни. 1 октября мама писала мне: "В воскресенье у нас были Олег и Ада, просидели целый день, обедали, философствовали. Очень тепло и ласково!" А сегодня я хочу сказать, что Ада и Олег - мои дорогие друзья и сейчас, т.е. уже полвека, и что всегда они готовы прийти и приходили на помощь. Друзьями для меня стали и их дети - дочь Анечка и сын Митя.
   Во время моего месячного отсутствия мамочка, когда позволяло здоровье, занималась двумя важными для нее и для Капы проблемами - пропиской Капы на Брестской и установкой телефона в квартире. "Сегодня, - пишет мама, - я звонила [от соседей] в ЦК относительно прописки тети Капочки. Сказали, что письмо от их имени послано самому министру с пометкой о контроле. Думаю, что будет хороший результат". К Новому году вопрос с Капочкиной пропиской был, наконец, решен. А вот когда был установлен телефон, я вспомнить не могу, но точно, что ждали не слишком долго по московским меркам.
   И хочу теперь привести выдержки из письма Капочки ко мне в санаторий как свидетельство ее безграничной душевной щедрости и любви. 9 октября она писала мне в Гагры:
   "Моя родная ясочка! Вот чуть освободилась и пишу к тебе, моя дорогая. Работала, как черт!
   Значит так. Мы с мамкой уже горюем, что через десять дней ты уже подъедешь к Москве. Мы, конечно, очень рады, но нам очень бы хотелось, чтобы еще недельки две ты побыла там, но теперь ты поняла вкус и на будущий год заранее заготовите две путевки и поедете вместе! Верно? Мама тебе конечно уже писала, что Саша едет завтра. Мы очень рады за него.
   Он сегодня приедет к нам ночевать и поедет от нас. Тут он тоже ночевал у нас несколько раз, мамка его кормила жареной уткой, пельменями, оладышками с вареньем. В общем он доволен и мамка тоже...
   Ты конечно приедешь прямо на Брестскую Мы уточним, когда прибывает поезд в Москву... Очень необходимо, чтобы ты вернулась в мягком вагоне, а ни в коем случае не в общем да еще на боковом месте. Простудишься. Будь очень осторожна, ведь ты прогрелась там и простудишься легко. Поняла? "Надевай теплые штаны, не виси на подножке и не выбегай на платформу!" [Слова о "штанах" и "подножке" были на протяжении четырех зим вполне серьезным Капиным напутствием мне, когда в 7-10 классах я уходила в школу. Вернее уезжала - из Большого Вузовского переулка у Покровских ворот на Новослободскую улицу. Позже все подсмеивались из-за этого надо мной и над Капочкой.]...
   Мы очень о тебе соскучились и рады, что ты побудешь с нами до самого Сашиного приезда. Он говорит - числа 29го. Вот как хорошо - будем спать на одной кровати с подставкой стульчиков, хотя я приглашена на все эти дни к Дусе. Дуся очень ухаживает за мамочкой, мы часто вместе, вернее мамка с Дусей фокусничают: что бы им позавтракать да пообедать? Ну, просто вечно беременные!
   Вчера я доехала до высотного магазина специально за шоколадом "Золотой ярлык" для мамки, так как она заходила тут в ГУМ, видела, но пожалела купить, а уж очень ей хотелось. Я ее конечно изругала непотребными словами, а вчера специально поехала в высотный - этот шоколад есть только там да в ГУМе. Купила ей также конфеты шоколадные грильеж с белочкой. Она радовалась как дитя, запрыгала, позвала Дусю пить чай и съела 4 конфетки. Я смеялась - вот, говорю, под стать зятю стала конфетки любить. А шоколад я спрятала в белье! Дуся тоже блаженствовала, пила чай с конфетками и просила, чтобы я купила ей целых полкило. Дуся получила пенсию по-новому 517 р. и очень довольна.
   Итак, на будущее. Чтобы доставить мамке удовольствие, покупай по плиточке "Золотой ярлык" (только "Золотой), другого не хочет.
   Я ей сравнительно довольна, а если бы она еще побольше берегла себя, было бы совсем ничего, прилично. Настроение у нее хорошее, получает твои письма и радуется как маленькая, глазенки блестят и меня целует вместо тебя.
   ...Любим мы тебя очень и хотим, чтобы ты у нас была здоровая, веселая, побольше бы ценила себя и была бы поэгоистичнее (кажется, правильно написала?).
   Ну, хватит. Дашь телеграмму об отъезде и мы примем тебя в свои объятия в отсутствии супруга. Пусть он получит удовольствие, побывав в Праге. Верно?
   Целуем тебя без счета раз. Пишу на работе, а тоже - во множественном числе..."
   В конце 1956 года к числу постоянных маминых гостей прибавилась Клементина Пароди-Пероне, о которой я уже писала в той части, где рассказывалось про Игарку. После лагеря она, как и мама, была сослана в Заполярье, а после реабилитации приехала сначала в Александров, а затем в Москву. По воле случая она получила комнату в том же доме на Боровском шоссе, где жили мы с Александром. Теплая дружба Клементины с мамой продолжалась. Тин-Тин, как мы ее звали, бывала в гостях на Брестской, а я изредка навещала ее на Боровском. В 1958 году она уехала на родину, в Италию. Часто писала нам в Москву. Сохранилось около 30 ее открыток и письмо, они дают представление об этом чудесном человеке и о ее трудной судьбе. Скончалась Клементина Пароди в 1965 году. Думаю, что о ней я еще расскажу.
   Новый - 1957 год мы встречали в узком составе на Брестской улице, весьма скромно, но с надеждами на лучшее будущее. Начинался третий год маминой свободы, и мы желали друг другу здоровья, благополучия и душевного спокойствия. Ближайшие три года - 57, 58 и 59 - не внесли заметных изменений в жизнь мамочки, в нашу жизнь, но они как бы дали старт тем семейным делам, которые получили развитие в дальнейшем.
   Мамино самочувствие оставляло желать лучшего, беспокоило сердце, болел кишечник, нехватало силенок. Тетя Капа уставала на работе, особенно, когда наступало время бухгалтерских отчетов - месячных, квартальных, годовых. Уставала и от домашних дел. Но обе они, по словам тети Капы, "не знали удержу" в своем желании видеть людей, читать (особенно мама), по возможности ходить в гости и принимать гостей, ходить в кино и театр. Отмечались все официальные праздники и неофициальные - дни рождения. И Капочка, и мамочка следили за своей внешностью, головки у них были всегда причесанные, волосы уложены в парикмахерской. Удивительный физиологический феномен: обе к этому времени были совершенно седыми, беленькими, и вдруг у мамы среди ее седины стали появляться темные пряди.
   Важным событием стал в 1957 году уход Капочки на пенсию. Сестры "воссоединились" уже полностью и могли ежечасно ухаживать друг за другом, иногда капризничать, как дети, и ссориться по пустякам. Капочка только в 1956 году смогла начать процедуру ухода "на заслуженный отдых" - оформлять пенсию (572 р.), хотя 55 лет ей фактически исполнилось в ноябре 1949 года. Дело в том, что, когда в 20-е годы вводились паспорта, Капитолина Васильевна Галкина с присущим женщинам легкомыслием сбросила с себя пять лет, и в паспорте у нее значился год рождения 1899.
   Уменьшение доходов (пенсия-то меньше оклада) на Брестской в определенной мере компенсировалось повышением маме в том же - 1957 году ее персональной пенсии союзного значения. Основанием для этого послужило постановление Совета Министров СССР от 14 ноября 1956 года. Побольше деньжат стало и в семействе "Татьяна - Александр". Мы оба получили повышение по службе.
   А в "большой семье", т.е. "Галкины и другие", событиями 1957 года стали окончание Тоней (Антониной Александровной Косоруковой) Финансового института и отъезд на работу в Сибирь, а также начало школьных забот у Сонечки Галкиной, которая стала первоклашкой, и начало студенческих забот у Павла Галкина, который получил аттестат зрелости и успешно сдал экзамены в Горный институт. Все это бурно переживалось на Брестской.
   В конце года прежние, мягко говоря, невзгоды вновь привели мамочку в больницу. На этот раз положили ее в Остроумовскую, старую больницу с хорошим коллективом опытных врачей. Пролежала она там целых два месяца и встречала Новый, 1958 год, в больничной палате.
   Сейчас, в ноябре 2001 года, не могу найти убедительного объяснения тому, что 1958 и 1959 годы оставили слабый след в моей памяти. Могу предположить, что очень была поглощена работой - в новой редакции с новыми обязанностями, новыми людьми. У мамочки и Капочки на Брестской, конечно, бывала одна или с Александром, но не так часто. Тем более, что у них в квартире появился телефон, заметно облегчивший общение.
   Обрадовало всех нас полученное летом 1958 года письмо из Иркутска от Тони. Она сообщала о своем замужестве и скором визите в Москву. Супругом ее стал
   Станислав Генрихович Андриевский (в нашей семье - Стасик). Познакомились они в поезде, которым Тоня летом 1957 года после окончания института ехала по распределению работать в Новосибирск, а Станислав возвращался с юга домой в Иркутск. Забыть милую умную девушку он не мог и приехал в Новосибирск с предложением руки и сердца. В июне 1958 года в городе Болотное Новосибирской области они зарегистрировали брак, а встречали дорогую парочку в Москве. Переживали все, но особенно эмоционально - Капочка, которую Станислав покорил, что было совсем не удивительно. Во-первых, Капочка, по ее словам, "обожала высоких красивых мужчин". А во-вторых, если говорить серьезно, Стасик Андриевский производил впечатление человека доброго, широкой души, умного и высоко порядочного. И это не было просто впечатлением. В дальнейшем супруги Андриевские бывали в Москве с интервалами в один-два-три года, по одному, вдвоем, а вскоре и втроем. В 1960 году у них родилась дочка - Маргарита, или Маргоша, как я ее обычно зову. В 1982 году семейство Андриевских переехало в Москву, вернее в Подмосковье. Тоню как банковского работника очень высокой квалификации перевели из Иркутского областного банка на работу в Москву, в Промбанк. Андриевским дали двухкомнатную квартиру в новом 12-этажном кирпичном доме.
   Однако в моем повествовании до этого еще больше 20 лет. Идет лишь 1959 год. Весной мы в первый раз сняли "дачу" - во Фрязине и перевезли маму и Капу. Сосватали нас туда М.Э. и М.О. Михайловы. Они прожили предыдущее лето в соседнем доме и остались очень довольны фрязинским отдыхом. Нашими хозяевами стали супруги Милевичи - Павел Петрович и Нина Афиногеновна. Он белорус, умный, довольно прижимистый, инженер, любивший играть на скрипке. Аккомпанировала ему на фортепьяно жена, окончившая в свое время гимназию и никогда не упускавшая возможности употребить в разговоре иностранное слово. Они были к нам очень добры. Сдали нам одну комнату в своем доме с окнами на лес. Дело в том, что это была последняя улица города Фрязино (известного своим секретным институтом), улица, у которой была только одна сторона, а второй были лесные заросли, прорезанные метров через 250 просекой.
   Мама и Капа неплохо отдыхали в этом уголке. Развлекала их природа, книги, концерты супругов Милевичей, картишки, общение с соседскими дачниками - Михайловскими, приезды и отъезды Тани и Александра в выходные дни. Изредка добирались туда и гости, привозившие политические новости, которые горячо обсуждались; преобладала критика, недовольство тем, что почти не получало развития разоблачение виновных в преступлениях времен культа личности, а также тем, что допускались новые "перегибы".
   Этим летом в Москве, и соответственно во Фрязине, побывал у нас Стасик Андриевский, проездом в Иркутск из Адлера, где жил его отец Генрих Станиславович. Старший Андриевский - моряк, участник штурма Зимнего дворца, близко знавший Антонова- Овсеенко и коменданта Кремля Малькова, пережил, как и мама, жестокие преследования в сталинские времена. Был реабилитирован, но материально неустроен. Осенью он по приглашению мамы и тети Капы приехал в Москву и неделю прожил на Брестской. Мама помогла ему связаться с Мальковым, и пенсионные дела Генриха Станиславовича были решены более удовлетворительно.
   1959 год ознаменовался налаживанием сравнительно регулярных отношений между моими родителями. Что касается мамы, то ее тяготило вынужденное размежевание, она жалела отца, тем более, что он после инфаркта как следует не оправился, стал тяжелым хроническим сердечником, редко выходил из дома. Я не знаю, кто из них сделал первый шаг. Общение началось по почте, так как у отца в то время в квартире (коммунальной, где он с женой занимал одну небольшую комнату) телефона не было. Первые папины открытки - февраль 1959 года - носили несколько официальный характер, но с каждым разом становились все теплее. В апреле 1960 года на Брестской получили от папы Кости такую открытку: "Дорогие сестрицы, поздравляю вас с праздником 1 Мая! Желаю доброго здоровья, радости и полного благополучия. Также желаю видеть вас счастливыми бабушками".
   Последнее пожелание не было случайным. Действительно, последние месяцы
   59-го и первые месяцы 60-го года были у мамы и Капочки наполнены тревожной радостью ожидания. Они собирались стать бабушками. Таня и Александр ждали ребенка. К большим и малым хлопотам, связанным с этим, подключились, в частности, Маргарита Эдуардовна Михайлова и Марьвасенька - Мария Васильевна Мальцева.
   Когда приблизился "срок", я переселилась на Брестскую. Дело в том, что меня в моем интересном положении опекал друг М.В.Мальцевой - профессор Борис Эммануилович Шульман - главный врач в родильном доме, носившем тогда имя Н.К.Крупской. Находится этот роддом (сейчас имени ) близ Миусской площади, что в 15 минутах неспешной ходьбы от Брестской улицы. Вот мы и пошли в нужный момент - в 5 часов утра 19 мая - неспешным шагом к Миусской площади. Мы - это мама, тетя Капа, Маргарита Эдуардовна (она две ночи провела с нами) и, естественно, я. Мама и Капа волновались, я сохраняла спокойствие.
   В домашнем архиве хранится замечательная тетрадь формата школьного альбома для рисования. В ней под общим заголовком "Вот как это было" дорогая бабушка Аня стала вести дневник, в котором рассказывала о появлении на свет внука, о его развитии, о его шалостях. В ее записях и любовь к мальчику, и радость по поводу его успехов, и огорчения по поводу его болезней и дурных поступков. Мы, т.е. тетя Капа, Александр и я, тоже вписывали в дневник свои наблюдения. Относительно регулярные записи в дневнике мама вела в течение пяти лет. Потом - отрывочные записи до 1969 года включительно.
   И вот что мама написала, в частности, на первой странице дневника:
   "...В роддоме маму Таню оставили и сказали, чтобы бабушки пришли днем узнать о ее здоровье. Бабушки, конечно, не выдержали, а пришли в больницу утром около 10 часов. Спросили, как себя чувствует Т.К.Кудрявцева и к своему удивлению и радости узнали, что у мамы Тани родился мальчик... в 9 ч. 10 мин. Рост у него был 48 см, вес 3 кг. Все благополучно, мама себя чувствует удовлетворительно, мальчик немножко устал. Бабушки, на удивление няни, расплакались от радости. И скорее, скорее пошли позвонить по телефону папе Саше на работу. На месте его не было. А когда по приходе ему сообщили об этом событии, он так обрадовался, что на работе усидеть не смог. Он купил маме и сыночку большую красивую корзину цветов. К сожалению, в больницу не брали цветы в корзине, их пришлось срезать и передать красивый букет. В течение 10 дней папа и бабушки ходили в больницу узнавать о здоровье мамы и малыша. Все шло хорошо.
   В воскресенье 29/V папа Саша и бабушка Аня привезли маму Таню и Андрюшеньку на такси домой, где их ждала бабушка Капа...
   На другой день по приезде пришла доктор и мед. сестра. Они подтвердили, что ребеночек очень хороший и 31/V его можно искупать. Эту операцию блестяще проделала бабушка Капа...
   О рождении Андрюшеньки папа и бабушки сразу сообщили своим родным, близким и друзьям. 29.V Андрей Александрович получил телеграмму из Севастополя - с 10-дневным юбилеем его поздравляли Дерингеры..."
   Замечу, что телеграмма из Севастополя сохранилась, как и многие другие записочки, письма и телеграммы от родных и друзей с поздравлениями и пожеланиями. За меня были рады и мои тассовские друзья и коллеги. Хранятся трогательные письма-записки от Татьяны Сергеевны Мартыновой и от Анны Сергеевны Гордеевой. А в письмишке, которое я получила от Клениных, было три подписи: Ада, Олег и Петух. Петух - это их дочка Анечка, которая появилась на свет еще осенью 1958 года. Опередила Андрюшу еще одна девочка - представительница большого галкинского семейства. 29 декабря 1959 года родилась Любочка - дочка Саши Берзина и его жены Нины (Нина Владимировна Школьникова), сочетавшихся браком в 1958 году.
   Сказать, что мама и тетя Капа любили Андрюшу, - это не сказать ничего. Сами они употребляли только глагол "обожать", и это обожание я не могу описать словами. Они излучали это обожание. Приезжали на Ленинский проспект чуть ли не каждый день, вдвоем или по одной. Тетя Капа учила меня купать ребенка, пеленать, укладывать спать. Мама постоянно беспокоилась, сыт ли он. Моим консультантом и опекуном продолжал оставаться некоторое время Борис Эммануилович. И он посоветовал нам не мешкать, а по возможности быстрее выехать на "дачу". Что мы и сделали. 9 июня, предварительно сходив в детскую поликлинику, мы подъехали на такси к дому П.П. и Н.А. Милевичей.
   Это было удивительное лето! Андрюша в коляске дышал свежим воздухом под березой или под елью чуть ли не 20 часов в сутки. Около него обычно присаживалась с вышиванием или с книгой баба Аня. Проблема была с купанием - в доме Милевичей негде было согреть ведро воды. Выручали соседи - хозяева дома, в котором жили Михайловы. Со следующего года они стали нашими дачными хозяевами. Звали их Иван Петрович и Александра Тихоновна Плигуновы. Так вот, Иван Петрович каждый вечер приносил ведро горячей воды - ведро утром ставилось на плиту, вода кипела и ждала урочного часа.
   В целом три месяца прошли отлично. Ребенок поглотил внимание всех: и мое, и бабушек, и, естественно, Александра, приезжавшего по выходным дням. Мировые и общегосударственные проблемы на время отступили на второй план. Мама, правда, держала в руках газету или книгу, а Капа слушала радио, меня же Нина Афиногеновна нет-нет, да и упрекала в том, что кроме стирки пеленок и борьбы с мухами я ничем не интересуюсь.
   10 сентября вернулись в Москву. Бабушки на Брестскую улицу, мы на Ленинский проспект. Я за три месяца научилась управляться с мальчишкой, и мамочка с Капочкой приезжали к нам примерно раз в неделю. На работе мне пошли навстречу, дали отпуск без сохранения содержания до декабря.
   Мама в связи с появлением нового члена семьи еще в мае решила попытаться добиться у московских властей улучшения наших жилищных условий. Было очевидно, что комнаты в коммунальных квартирах - 12 кв. м на двоих и 14 кв.м на троих - это маловато. Мама хотела, отдав обе комнаты Моссовету, получить на пятерых отдельную трехкомнатную квартиру. Она мечтала, после 17-летней разлуки пожить, наконец, вместе с дочерью. К тому же, условия в квартире на Брестской за пять лет заметно ухудшились. Там теперь было, кроме мамы и Капы, не пять, а семь человек: у Саш Кудрявцевых родился еще один сын, а Рита вышла замуж. Саши, как и прежде, любили "погулять", а Ритин муж к ним охотно присоединялся. Мама, Капа и Дуся (Евдокия Ивановна) были страдающей стороной. Не приходилось забывать и о том, что темперамент темпераментом, а силы и здоровье уходят как у нее самой, так и у Капочки, которая в последнее время страдала сильными головными болями и острыми приступами хронического радикулита. Им требовалась помощь молодых, которые были бы рядом.
   Изложив все эти резоны, как говорила мама, она написала заявление в адрес Исполкома Фрунзенского Районного Совета депутатов трудящихся г. Москвы и в начале сентября получила ответ из Отдела учета и распределения жилой площади: "Ваше заявление рассмотрено комиссией при РК КПСС и Исполкома Райсовета 9 августа 1960 г. По поручению комиссии сообщаю, что жилищные условия Вам будут улучшены в 1961 г."
   В 1961 году жилищные условия А.В. Беловой улучшены не были. Подробно останавливаться на маминых хождениях и хлопотах по мере того, как истекал 1961 год, не буду. Скажу лишь, что виной были бюрократические препоны, возникшие в результате проведенной в том году реорганизации и территориальных изменений районов Москвы. Мамино заявление попало "по принадлежности" в Ленинградский Райисполком, откуда к концу года наконец сообщили, что она поставлена на очередь на 1962 год. Росли сомнения в реальности и этого срока.
   В конце января 1962 года мама направила заявление в адрес КПК КПСС с просьбой оказать ей содействие в улучшении жилищных условий. К заявлению были приложены копии документов и письмо члена КПСС с 1908 года В.А. Смольянинова, который знал маму по совместной работе с 1918 года и теперь ходатайствовал за нее. В комиссии партийного контроля КПСС маминым заявлением занималась Н.Н.Андреева. В результате дело сдвинулось с места, и вскоре мама получила из Управления учета и распределения жилой площади Мосгорисполкома соответствующее уведомление. Начались сборы необходимых документов, как на Брестской, так и на Ленинском. Мама заполняла подробную справку с вопросами (на двух больших страницах) о проверке жилищных условий. Прошло два-три месяца, и осенью 1962 года мама получила первый смотровой ордер на квартиру в районе завода имени П. Войкова. Эту квартиру мы сразу отвергли, как только подошли к дому: он был очень неудачно расположен - стоял близко к заводу, и все, что связано с заводским производством, начиная с дыма, было совсем-совсем рядом. Кстати сказать, и с транспортом неважно. Метро было пока только на Соколе, а до автобуса или троллейбуса, чтобы доехать до Сокола, идти далековато и очень неудобно.
   Прошло еще несколько недель, и мама получила второй смотровой ордер. Смею думать, что в наказание за наш предыдущий отказ ордер был на жилье совсем далеко-далеко - во вновь строящемся районе на самом краю Москвы - в районе Химки-Ховрино. Строились там 9-этажные блочные, но больше 5-этажные панельные дома, которые впоследствии получили название хрущебы или хрущевки по имени уважаемого партийного руководителя Н.С.Хрущева. Дом, в котором нам предложили поселиться, был, слава Богу, уже не единственным в этом районе. Полной жизнью жил целый большой квартал с магазинами, школой, детским садом, кинотеатром и т.д. Сравнительно недалеко от дома была остановка троллейбуса 6, которым можно было доехать до Сокола. Сама квартира на втором этаже 5-этажки - три комнаты, маленькая кухня, маленький коридорчик, большой встроенный шкаф и раздельный санузел - нам понравилось. Близость леса и канала тоже. А главное, мы все, и в первую очередь мама, очень хотели объединиться и очень устали ждать и волноваться. К декабрю вопрос был решен, но до переезда было еще далеко, и поздравления с наступающим Новым годом шли пока на Брестскую улицу и Ленинский проспект. В том числе и эта открытка с зимним московским пейзажем: "Дорогая Аннушка и Капитолина Васильевна! Поздравляю Вас с Новым годом и с новой квартирой. Желаю многих лет жизни, радости и земных благ. Ваш дед Костя.
   29.XII.62."
   Однако из-за квартирных дел я нарушила хронологию и прервала свой рассказ на осени 60-го года. Хочу вернуться на два года назад - в 1960 г. Не смотря на большую радость - ведь рос малыш Андрюшечка, и в детской консультации констатировали его нормальное развитие, мы все были обеспокоены дальнейшим. Ведь в декабре мне выходить на работу. С кем будет ребенок? Мама и Капа исключались: ездить с Брестской ни той, ни другой не под силу, жить с нами в 14-метровой комнате, мягко говоря, тесновато, а для мамы с ее здоровьем просто невозможно. Мне уходить с интересной работы (к тому времени я была в Редакции социалистических стран Европы) нецелесообразно и в материальном отношении было бы трудно. Значит, нужно искать няню. Дело непростое - с улицы не возьмешь. Выручили друзья с работы. Нашли няню - слава Богу, не профессиональную, а простую женщину из деревни, сестру нашей машинистки.
   Звали няню Ксения Ильинична. Она пришла к нам в декабре 1960 и прожила с нами целый год. Мальчишку Андрюшку она очень любила и называла "Сказка ты моя голубоглазая".
   На Брестской жизнь продолжалась не менее напряженно, чем прежде. Для мамы - это и квартирные хлопоты, и партийные дела, и старые и новые друзья, и новые книги, которые со снятием некоторых запретов стали появляться время от времени, и политические страсти (в том числе, например, резонанс травли и в конечном счете смерти Бориса Пастернака). Для тети Капы - это заботы о неугомонной сестре, домашнее хозяйство, гости. Для обеих - это маленький внук на Ленинском проспекте.
   В марте 1961 года с маленьким внуком познакомился второй дедушка, отец Александра. Он побывал в Москве проездом из Соликамска в Крым, в санаторий. Пробыл недолго, внуком остался доволен и долго обсуждал с бабой Аней, что бы подарить ему на память. Порешили, что это будет серебряный подстаканник. Этот подстаканник с чернью и позолотой и с дарственной надписью "Дорогому внуку Андрюше от дедушки Александра. 4.III - 1961 г." жив, конечно, и сейчас. А дедушки уже нет. В том же году он серьезно и тяжело заболел, страдал около года. Скончался Александр Павлович Косоруков 2 августа 1962 года.
   А в декабре 1961 года вновь попала в больницу мама с обострениями желудочно-кишечным и сердечным. Больница на шоссе Энтузиастов, добираться туда далековато, но друзья и родные не оставляли ее, а к Новому - 1961 - году по адресу: Москва, Шоссе Энтузиастов, Больница 60, 3й этаж, палата 8, Беловой Анне Васильевне - пришло немало поздравительных открыток с пожеланиями здоровья. Пробыла мама в больнице два с половиной месяца. Радовалась, покидая ее - немножко подкрепили, подлечили. И жизнь пошла своим чередом.
   Приближался май - дачная пора. Михайловы сообщили маме, что в этом году они на дачу уже не поедут: девочки Лариса и Ира подросли, а Михаил Оскарович часто выезжает в командировки. Плигуновы пригласили нас снять у них жилье, что нас очень устраивало. Они сдавали две небольшие смежные комнаты и террасу, в наше полное распоряжение отдавалась беседка, мы могли пользоваться кухней (у Милевичей приходилось готовить в той же комнате, где мы жили) и все необходимые удобства были на более высоком уровне. Во Фрязино отправились две бабушки, Андрюша и Ксения Ильинична. Мы с Александром приезжали на выходные дни. Изредка в будни приезжали в Москву то мама, то Капа. Эти путешествия для них были делом нелегким. Тогда между Фрязином и Москвой не было прямого сообщения. Приходилось делать пересадку в Болжеве, и дорога занимала много времени.
   Скучать маме и тете Капе не приходилось. Дел и забот было немало. Выручала, конечно, милая Ксения Ильинична. Она была добра и к бабушкам, и к Андрюше. Событием стали его первые самостоятельные шаги. Мама буквально хохотала (она смеялась всегда заразительно), когда рассказывала, как он пошел. Играл за калиткой на лужайке и, услышав, что его зовут домой, пошел - он шел и шел и при этом плакал в голос от страха. И страх был преодолен - Андрюша стал ходить.
   "Пошел!" - записала мама в дневнике 22 мая.
   Гости во Фрязине бывали, хотя и не слишком часто. Приезжал дядя Саша - один или с Сонечкой (дочкой). Приезжала Галя Субботина (племянница). Пару раз мы с Александром привозили своих друзей. Большое удовольствие доставил приезд Стасика Андриевского, который был проездом в Москве по пути из Иркутска на юг.
   Несколько слов о наших дачных хозяевах. К тому времени, как мы с ними познакомились, им было под пятьдесят. Иван Петрович работал шофером
   во фрязинском Институте. Он прошел за баранкой всю войну. Человек необычайного трудолюбия и доброты. Александра Тихоновна была тогда просто домашней хозяйкой, содержала в идеальном порядке дом, сад и огород. При своем начальном образовании была кладезем мудрости. У нашего семейства была с ними взаимная любовь. Дачу у Плигуновых мы снимали десять лет. Они трогательно относились ко всем нам, особенно к маме и Андрюше (которому было все позволено в саду и огороде, чем он никогда поэтому не злоупотреблял). Однажды у мамы была сильная вспышка аллергии на какую-то рыбу, она покрылась сыпью и чувствовала себя неважно. Лечить ее взялся Иван Петрович. Он набрал мешок крапивы, заварил ее в чугуне, а мы потом, вылив настой в ванну, искупали в нем мамочку. И все прошло.
   Своих детей у А.Т. и И.П. не было, и они воспитали, вырастили племянницу Клавочку. Они жила в самом городе Фрязине, вышла замуж и к тому времени обзавелась дочкой Наташей на год младше Андрюши. Через пару лет девочка стала его подружкой для игр, а баба Аня записывала в дневнике, что мальчишка часто жадничает и не дает Наташе мячик.
   А в моем рассказе кончается лето 1961 года и наступает осень. Она принесла с собой событие, которое было для мамы чрезвычайно важно. С 17 по 31 октября в Москве проходил XXII Съезд КПСС. На нем более последовательно и более детально, чем на XX съезде, была проанализирована проблема культа личности. Как отмечалось в официальном обращении, "на съезде было обращено внимание на значение борьбы партии с последствиями культа личности Сталина, за восстановление ленинских норм партийной жизни и коллективности руководства".
   Я не ставлю перед собой задачу анализировать политическую и экономическую ситуацию в стране. Это уже делалось, и неоднократно, более сведущими людьми. Хочу лишь сказать о том, как эту ситуацию воспринимали определенные круги общественности на примере моей мамы, а также, естественно, ее друзей. Их очень тревожил тот факт, что и после XX съезда было немало попыток открыто или завуалировано взять Сталина под защиту. Поэтому они в основном буквально с энтузиазмом восприняли более основательный анализ истории, имевший место на XXII Съезде КПСС, хотя критика с их стороны не прекращалась и позже. Вспоминаю, как обсуждалось у нас дома выступление А.В.Снегова на встрече старых большевиков Москвы с делегатами XXII Съезда. Она состоялась через месяц после окончания съезда - 30 ноября. В общем можно сказать, что с конца 1961 года люди уже осмеливались говорить более открыто о "сталинском произволе", о "его теоретической несостоятельности", о "фальсификации им исторических фактов" и так далее. И говорили об этом весьма эмоционально.
   1962 год прошел для мамы в значительной мере в квартирных хлопотах, о которых сказано выше. Но было у нее и два "отпуска", небольшой весенний ( она ездила на пару недель в Ленинград к своим друзьям Е.В. и К.О. Георгиевским) и трехмесячный летний во Фрязине, где основное внимание уделялось, конечно, внуку. Он уже заговорил, в основном, как писала мама в дневнике, "на своем языке, но иногда очень ясно и отчетливо". За лето подрос. "Очень дружен, - пишет мама, - с Иваном Петровичем и Александрой Тихоновной. Дядя Ваня катает его на машине, так что когда машина подъезжает к калитке, Андрюша волнуется и бежит, чтобы не опоздать. Ездил с ними окучивать картошку. Говорят, что вел себя исключительно солидно. Бегал по лугу, собирал цветы, а затем закусывал: ел сало, пироги с повидлом и пил фруктовую воду..."
   Семейным событием стала этим летом перенесенная папой Сашей операция по поводу фронтита. Баба Аня записывает в дневнике: "Был болен папа, делали операцию, и папа лежал в больнице. Андрейка упорно не хотел соглашаться, что папа болен, настойчиво говорил, что папа на работе. А когда увидел его после больницы, ни разу не сказал, что у папы болит глаз, а настойчиво спрашивал, показывая на здоровый: "Папа, у тебя глазик не болит?"
   Написать об этой операции и пребывании Александра в больнице мне хотелось в особенности потому, что в больничной палате он оказался с человеком, который впоследствии стал нашим дорогим и близким другом. Как затем и его жена. Это Виктор Иванович Попов (Витенька) и Юлия Васильевна Попова (Юленька). По ходу рассказа читатель еще встретится с ними, и неоднократно.
   Наступил год 1963. Месяца полтора мы все занимались квартирными делами, кто чем. А дел было много - оформление и прописка, устранение недоделок и уборка новой квартиры, решение проблемы - у кого бы занять денег, так как их катастрофически нехватало, что из мебели купить в первую очередь и так далее.
   Переехали мы в середине февраля. Первое время - до 1966 года - телефона не было. Выручала почта. Письма шли по такому адресу: Москва, Ленинградское шоссе, 1 Строительный квартал, дом 31, кв. 35. И лишь спустя пару лет это стала Смольная улица, дом 31.