Кудрявцева Татьяна Константиновна: другие произведения.

Моя мамочка. Часть 2. Игарка.

  • Аннотация:
    Ссылка.

      •   
         ГЛАВА ВТОРАЯ. ИГАРКА.
        
         Итак, 22 декабря 1947 года жизнь за колючей проволокой осталась позади. Впереди было свидание с родными и свобода, пусть весьма относительная. Оформление документов длилось несколько дольше, чем предполагала мама. Она смогла выехать только 8 января 1948 года, получив направление все же не в Киржач, а в Александров (Владимирская область), один из возможных наиболее приближенных к Московской области пунктов. Встречали мамочку в Москве 14 января. От этой встречи у меня осталось лишь воспоминание об испытанном потрясении, я не помню никаких деталей.
         В Москве бывшая з/к имела право пробыть не больше недели. Прожила она эту неделю в Люберцах - куда-либо ездить у нее не было сил.
         20 января выехала в Александров. Измученная, истощенная, маленькая слабая женщина, далеко не молодая (56 лет), зимой, в крещенские морозы, приехала в чужой город, где у нее не было ни родных, ни друзей, ни пристанища, приехала практически без средств к существованию, под надзор милиции - полиции. Срочно приходилось решать две проблемы - с жильем и с работой. Первая была решена довольно быстро: удалось снять угол у одинокой женщины за 125 рублей в месяц. С работой было безнадежно. В другое время Александров ( в прошлом известная Александровская слобода) мог бы быть привлекательным для туристов. Но тогда это был заштатный провинциальный город, в котором небольшой радиозавод, несколько предприятий легкой промышленности, плохо ухоженные исторические памятники - Троицкий собор (1518 г.), Успенский монастырь (XVII в.). Жителей - немногим более 50 тысяч. Найти работу по силам мама не смогла, да и сил не было.
         Вновь тяжелый груз ложится на плечи Капочки, которая, отрывая от себя, экономит на необходимом, чтобы сестра не голодала. По мере своих небольших возможностей иногда помогали брат Шура, невестка Ася, невестка Зина и ее сестра Вера, которая относилась к маме с большим теплом. Помогали друзья. От меня помощи не ждали - кончала школу, предстоял выбор института, зарабатывать не умела.
         В Александрове мама часто болела - и тяжелые простуды, и хронические недуги. Когда чувствовала себя чуть-чуть лучше, то тайком от милиции, где должна была каждый месяц отмечаться, наезжала на два-три дня в Москву, примерно раз в месяц. Останавливалась, т.е. ночевала, в основном в Люберцах, изредка у друзей, в частности у Скворцовых, и у дочки Тани сначала в Воротниковском переулке, а затем, с конца 1948 года, на Красной Пресне. В Москве согревалась душевно, радовалась встречам с родными и близкими, с друзьями. Радовалась школьным успехам дочери, которая окончила 10 класс с серебряной медалью и поступала на филологический факультет МГУ. Маме удалось побывать в школе у дочери на выпускном вечере.
         И снова приходилось возвращаться в Александров. Несмотря на перемену места жительства (из холодной Сибири поближе к родным), здоровье не улучшалось. Соседи предлагали лечь в больницу, но мама категорически отказывалась. Отрадой было посещение библиотеки и изредка прогулки с соседским мальчонкой. В одном из писем к Капе шутила: "Я здорова, новостей никаких нет. Все идет своим чередом. Спокойно. Если бы не забота о вас, т.е. о тебе и Танюшке, то могла бы от лени потолстеть. Сплю, ем, читаю, гуляю и мучаюсь о вас..." Но потолстеть не удалось, да и спокойствие было обманчивым.
         Обстановка становилась все более зыбкой, неустойчивой, опасной. Ходили слухи о новых репрессиях в отношении лиц маминой "категории" и не только. Ей не хотелось верить. "В общем думаю, - писала она в начале 1949 года, - что тревога очень преувеличена и может все обойдется через некоторое время... Попробовала устроиться с работой, но это, конечно, в настоящий момент безнадежно..."
         Прошел год с небольшим после возвращения из Решет, поселения в Александрове, с которым мама никак не могла примириться. Москва была близко, и так хотелось к любимым родным и близким. Так хотелось облегчить жизнь Капочке, быть рядом с дочкой - студенткой МГУ, жить вместе с ней, тем более, что в конце 1948 года папа Костя и Таня уехали из Воротниковского переулка и исчезла опасность попасться на глаза ненавистной Крашниной. В результате сложного квартирного обмена Костя и Таня переехали в комнату в коммунальной квартире на Красной Пресне. Здесь мама тоже пару раз побывала.
         21 февраля 1949 года мама отправила Капочке очередное письмо. В нем, в частности, речь шла о том, что мамино зимнее пальто пришло в негодность, что Капочкина приятельница Наталья Игнатьевна, портниха, сшила ей шубу (переделала старую дедушкину доху), и Капочка намеревается ее привезти. "Думаю, - пишет мама, - будет целесообразнее, если я на день-два приеду сама, тебе не тащить, а я переодену пальто, схожу в баню, по крайней мере увижу тебя и Танюшку... Лучше, если я приеду сама во вторник 1/III или в четверг 3/III, как ты напишешь, как тебе удобнее..."
         Поездка в Москву не состоялась. 26 февраля в Александрове мама была арестована . Этому аресту, следствию и приговору посвящен 2 том Дела 15754 Р-1369, с которым я ознакомилась, как и с 1 томом, в 1993 году в ФСБ.
         Первый документ в папке (всего в ней 29 листов) - Постановление от 26.II.49 г. за подписью старшего следователя следственного отдела УМГБ Московской области старшего лейтенанта Стратоновича. В соответствии с ним Белова Анна Васильевна должна быть арестована за антисоветскую деятельность. Дело Беловой А.В. 125 принято следствием к производству.
         Поводом для ареста послужило извещение оперуполномоченного Железнодорожного РО УМГБ г. Москвы мл. лейтенанта Закудрявского.
         В извещении - это второй докумен в папке - говорится, что "Белова А.В. в апреле 1948 года приехала в Москву и проживает у родственников на нелегальном положении", в результате Белова А.В. "может скрыться от суда и следствия." [Нет сомнения, что извещение мл.лейтенанта составлено на основании какого-то доноса. Какого - станет ясно позднее. А слово "может" подчеркнула я. - Т.К.]
         При аресте по месту жительства в Александрове у мамы был проведен обыск. В том углу, который она снимала, не было ничего, кроме одежды (в самом минимальном количестве) и писем, которые она получала. И все же те, кто проводил обыск, нашли, что конфисковать. Это были, говорится в протоколе об обыске, "почтовые квитанции на заказную корреспонденцию на Южный Сахалин и в Решеты." Возможно, квитанции на заказные письма на Южный Сахалин брату Александру послужили той причиной, по которой дядя Саша так долго был задержан на самом Дальнем Востоке и практически не продвигался по службе в армии.
         А в Решеты мама писала своему лагерному другу Евгении Ивановне Дворовой.
         В тот же день, 26 февраля, А.В.Белову препроводили в тюрьму, где в ночь на 27 февраля состоялся первый допрос. Длился допрос 30 минут, с 23ч. 50м. до 01ч. 20 м., и вел его ст. лейтенант Стратонович. В "Деле" протокол допроса выглядит так:
         "Вопрос: Когда приезжали в Москву, где жили? Зачем приезжали? Вы арестованы за антисоветскую деятельность. Приступайте к показаниям по существу вашего дела.
         Ответ: Я никаких антигосударственных преступлений не совершала и по этому вопросу мне показать следствию нечего."
         Второй допрос А.В.Беловой проводился 8 марта, и требовали от нее ответов на следующие вопросы:
         За что были судимы в 1938 году?
         Где отбывали наказание?
         Когда освобождены?
         Почему раньше срока?
         Какие документы получили при освобождении?
         Куда и когда направились на жительство?
         Третий допрос проходил 10 марта. Вопросы касались приговора, вынесенного в 1938 году.
         Ответ А.В.Беловой: "В предъявленном мне обвинении виновной себя не признаю. Никакой антисоветской деятельностью я не занималась и в террористических организациях правых никогда не состояла."
        
         Обвинительное заключение по следственному делу 125 А.В.Беловой было принято 26 марта 1949 года. В нем говорится, что, как установлено в процессе следствия, А.В.Белова была арестована в феврале 1938 года, изобличена в антисоветской деятельности и приговорена к десяти годам с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет. Наказание отбыла. 26 декабря 1947 года получила временное удостоверение с указанием в нем ограничений, предусмотренных ст.39 положения о паспортах, и в январе 1948 года выехала в Александров. "На основании изложенного, - сказано далее в обвинительном заключении, - А.В.Белова обвиняется в том, что являлась участницей антисоветской вредительской и террористической организации правых, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст.ст.58-7; 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР. В антисоветской деятельности изобличается приобщенными к делу документами (особый пакет). Следственное дело 125 по обвинению Беловой А.В. как законченное производством направить на рассмотрение Особого Совещания при МГБ СССР. Предлагаемая мера наказания - ссылка на поселение."
         Обвинительное заключение подписал ст. следователь следственного отдела УМГБ МО ст.лейтенант Стратонович. Под этой подписью резолюция "Согласны": начальник 2 отделения следотдела майор Пархоменко и зам.начальника следотдела подполковник Вислов. Дата: 26.III.49.
         В деле 125 имеются также врачебная справка, фотография Беловой А.В., анкета и словесный портрет. Врачебная справка свидетельствует о том, что у Беловой А.В. хроническое воспаление желчного пузыря и миокардит и что она "годна к легкому труду."
         Не могу подобрать слова, которыми можно определить мое чувство, вызванное представленным в деле "словесным портретом" мамы. Я испытала одновременно возмущение, потрясение, изумление, растерянность, гнев. Мое состояние поймет, наверное, каждый, кто видел мою маму. "Словесный портрет" описывал ее так:
        
         рост 155-164
         фигура - средняя
         плечи - горизонтальные
         шея - короткая
        
         цвет волос - светлорусые
         цвет глаз - голубые
         лицо - овальное
         лоб - низкий, прямой
         Особые приметы:
         брови дугообразные
         нос большой
         рот большой
         губы толстые
         подбородок прямой
         уши большие.
        
         Как же на самом деле выглядела тогда моя мамочка? Ну, рост действительно 155-160 см. При тогдашнем ее весе 38 кг фигура быть средней никак не могла. Плечи были, конечно, горизонтальные, а не вертикальные. Шея, действительно, коротковата (у меня тоже). Русой, да еще светлорусой мама никогда не была, так как никогда не красилась, а была жгучей брюнеткой, ставшей к 1949 году абсолютно седой. Ее глаза - карие - могли показаться голубыми только дальтонику. Лицо овальное? Пожалуй. А лоб был высокий с двумя выпуклостями.
         Что касается особых примет, то характерными у нее были только брови, однако отнюдь не дугообразные, а прямые и мохнатые ("Белунчик-усанчик", как ее звали друзья). Остальное было: нос средний, рот небольшой, губы не толстые и не тонкие, подбородок маленький аккуратный, уши средние.
         Вот так.
         После того, как следствие в Александрове было завершено, дело 125 с "особой папкой", содержание которой осталось неизвестно, и прилагаемая к ним А.В. Белова были отправлены в Москву. Дело с папкой - в МГБ, А.В.Белова - в Бутырскую тюрьму.
         Это примечательное сооружение на Новослободской улице, куда маму привезли в конце марта 1949 года, мне было хорошо известно. Напротив тюрьмы, на противоположной стороне Новослободской, находилась (и теперь находится) школа 228, которую я за год до того, в 1948 году, окончила, проучившись в ней в 7-10 классах. Сейчас я эту тюрьму - конечно, очень поверхностно - представляю даже изнутри. В конце 80-х годов Союз журналистов организовал туда экскурсию, и мне с группой коллег удалось побывать и во внутреннем дворе, и в многочисленных, отгороженных друг от друга решетчатыми металлическими воротцами переходах, и в помещении следственного изолятора. Удалось заглянуть через глазок в камеру. И побывать в тюремном музее. О чем я при этом думала и что чувствовала, поймет каждый. Когда мы вышли из этого здания, я испытала огромное облегчение.
         А в 1949 году туда носила передачи Капочка, которой удалось даже разок повидаться с мамой. В тюрьме мама встретила знакомых ей людей - по лагерю и прежним тюрьмам. Пробыла она в Бутырках примерно 40 дней.
         Во 2 томе Дела А.В.Беловой после врачебной справки подшита выписка из протокола заседания Особого совещания при Министре Государственной безопасности СССР, в которой значится, что "слушали дело 125 и постановили Белову А.В. за принадлежность к антисоветской организации правых сослать на поселение". Датировано постановление 2 апреля 1949 года.
         И еще один документ - Наряд на отправку заключенной Беловой А.В. в ссылку на поселение. Наряд не датирован и место ссылки не названо. Только из маминого письма с дороги (из Куйбышева) мы узнали, что отправка состоялась в ночь с 5 на 6 мая. Письмо в виде военного треугольничка без марки помечено 8 мая, а на почтовом штемпеле - Куйбышев, 10 мая. Там мама тоже еще не знала места своего "назначения".
         Всего из Куйбышева пришло три таких треугольничка от 8, 12 и 15 мая. Приведу из них несколько выдержек. "Я из Москвы выехала в ночь с 5
         на 6 мая, в 0 ч. 30 м., и около часа ночи проехала мимо вас [мимо Люберец].
         А вы и не знали. Поезд остановился минут на пять." "Пишу сейчас из Куйбышева. На днях поеду дальше, но куда еще не знаю." "Доченька, желаю успешно держать зачеты. Не унывай, не теряй мужества и выдержки... Васяточка, будь умником. Жалей маму и тетю Капу. Учись хорошо!... Родная, любимая сестричка, я очень волновалась 7-го числа, ты, верно, пришла и очень огорчилась, не застав меня. Я рада, что мы повидались с тобой до отъезда. Это - счастье немногих. Умоляю тебя простить меня за все заботы и огорчения, какие я тебе невольно причиняю. Люблю тебя и дочку бесконечно. Не теряю надежды видеть еще вас в жизни." "Чувствую себя удовлетвори-
         тельно. Погода хорошая. Живу на горе, откуда видна Волга, в полном величии." "Доченька, успокаивай и заботься о тете Капочке. Обо мне не волнуйтесь. Ваше благополучие и спокойствие - моя жизнь." "Как только приеду на место, сообщу телеграфом. Сюда писать нецелесообразно. Пока у меня еще ведутся белые сухари, масло и колбаса. Думаю, дотяну до конечного пункта. Сахару хватит. Хорошо, что багаж у меня невелик."
         Все три письма написаны карандашом, и сейчас они читаются с большим трудом.
         16 мая маму и всех, кто был с ней, повезли специальным поездом из Куйбышева в Красноярск. Остановка на неделю в Куйбышеве была вызвана тем, что навигация на Енисее еще не началась. Оказалось, что от Красноярска предстояло плыть по реке. И с этого пути мама прислала еще письмецо-треугольничек от 31 мая и открытку от 1 июня. И там на штемпеле с места отправления значится Красноярск-Дудинка, а мамой обозначено место - Енисейск. В Красноярске была пересадка с поезда на теплоход, и более или менее определился пункт "назначения" - Игарка, хотя в открытке сказано: "а куда дальше занесет судьба, не знаю." "Пишу, - сообщает мама, - на пароходе "Иосиф Сталин". Теплоход хороший, пассажиры относятся хорошо. Только очень устала. Очевидно, нужны будут теплые вещи и кое-что из продовольствия: чай, сахар, сало. Рыбы там, говорят, много, хлеб есть...
         Напишу тогда с места подробно и пришлю авиапочтой. Встретила много знакомых. Работы, говорят, там много, так что, может, я уже сойду с твоей шеи и заработаю на свои расходы. Очень хорошо, что я в шубе. Пока не жарко... Очень хочу знать результаты сессии Танечки и экзаменов Васяточки..." Открытку мама написала не карандашом, а ручкой, объясняя, почему: "Со мной едут на практику студенты Горн.Моск.Инст., ручкой одного из них пишу. Он знает Осец. В.М." Еще раз подтвердилось, что мир тесен.
         Осец. В.М. - это Всеволод Михайлович Осецкий, муж двоюродной сестры маминой невестки Сони (Соня - жена маминого брата Александра). В.М. был профессором в Горном Институте. Его семья, т.е. он сам, его жена Татьяна Николаевна и ее сестра Людмила Николаевна, а также сынишка Ясик, поменялись с нами квартирами в конце 1948 года. Они переехали в Воротниковский переулок - съехались. А мы перебрались в две комнаты в разных местах, правда, обе на Красной Пресне, - разъехались. Мы - папа Костя и я - в одну комнату, а Крашнина с сыном - в другую.
         Пока теплоход "Иосиф Сталин" идет вниз по Енисею, я сделаю еще одно - важное лично для меня - отступление, пояснение, возможно, попытку оправдаться.
         Возвращение мамы в Москву, вернее в Александров, свидания с ней и необходимость для нее скрываться и таиться при редких наездах в Москву - все это сильно подействовало на меня. Школьница-десятикласница пыталась понять, что же произошло и что происходит с мамой, со всей семьей, с обществом. Найти разумный ответ, конечно, не могла. Однако, вступая в жизнь, искала пути и возможности, как жить в этой жизни. Очень хотелось учиться, но никак не могла определиться, привлекали и точные науки (ходила в день открытых дверей в Московский Энергетический институт) и гуманитарные. Узнала, что на филологическом факультете МГУ есть славянское отделение, и это определило выбор. Подала заявление в Университет (филфак, славянское отделение, чешская группа).
         Но при этом преследовал страх, что не примут (прецеденты были известны): ведь Татьяна Константиновна Кудрявцева - это дочь "врага народа" Анны Васильевны Беловой, которая была репрессирована "за участие в антисоветской вредительской и террористической организации правых". И в своей автобиографии и в анкете (летом 1948 года) я скрыла этот "факт". А страх все равно остался, в первую очередь как страх разоблачения, он меня давил на протяжении всех пяти лет учебы в МГУ, определял многие мои поступки, хотя часто (а может быть, как правило) я этого не сознавала. Страх усилился, когда мама была повторно арестована и сослана в Игарку. Я стала бояться ездить в Люберцы и даже встречаться с тетей Капой, боялась писать маме письма и получать от нее. Могла говорить о маме только с отцом, с которым тогда жила и которому устроила истерику, когда узнала, что он снова собирается жениться. Однако и он не знал, что я скрыла "факт" своей биографии. В Университете все же три человека были посвящены в мою тайну: две ближайшие подружки - Ада Перегонцева и Валентина О., а также друг Александр Косоруков, который проявил благородство и мужество, став на 5-м курсе моим мужем. Тогда же, на 5-м курсе, Валентина О. выполнила свою миссию "ближайшей подружки" и донесла, что Т. Кудрявцева - дочь "врага народа", и что она это скрыла. Адочка Перегонцева (в замужестве Кленина) осталась верным другом до сего дня.
         Это будет в 1953 году. А сейчас теплоход "Иосиф Сталин" открывает навигацию на Енисее. Он отчалил от пристани в Красноярске 26 мая и причалил в Игарке 3 июня 1949 года. Закончилось очередное мамино путешествие.
         В 1989 году, спустя 11 лет после маминой смерти, я получила по почте из Севастополя от маминых игарских друзей Александры Степановны и Вильгельма Георгиевича Дерингер газету "Коммунист Заполярья" от 26 января 1989 года. Супруги Дерингер были в свое время в Игарке в том же "качестве", что и мама. Уехав оттуда в 1955 году после реабилитации, они поселились сначала в Гродно, а потом в Севастополе и поддерживали связь с постоянным игарским жителем Л. Барановским. Он - то и прислал им из Игарки газету, которую Александра Степановна тотчас же переслала мне. В ней примерно на полполосы был напечатан очерк под заголовком "Игарская "Одиссея" Анны Беловой."
         Автор - сам Л. Барановский - во вступлении к очерку писал: "Давно я вынашивал мысль о необходимости рассказать как можно больше о людях, невинно репрессированных в 30-е и 40-е годы, испытавших недозволенные методы следствия,
         отбывших сроки наказания, которое было вынесено созданными режимом органами: "тройками" и "особыми совещаниями", без открытого судебного разбирательства. Многие из этих людей потом были отправлены в пожизненную ссылку в отдаленные местности, в том числе в Игарку... Таких людей в нашем городе с 1948 по 1956 год побывало более тысячи..."
         С тех пор, замечает автор, прошло более тридцати лет. Мало кто из этих людей жив сегодня. Однако теперь, т.е. после 1985 года, "наступил последний, решающий этап реабилитации, в котором участвуют не только юридические службы, партийные и советские организации, но и весь народ. Цель - не только вернуть людям отобранное у них доброе имя, но и сделать все, чтобы подобное не повторялось впредь."
         Л. Барановский осуществил свой замысел. Его первый рассказ был об Анне Беловой. В нем - факты ее биографии и добрые слова тех, кто с ней встречался в Игарке. Я приведу из рассказа Л. Барановского только небольшой отрывочек, посвященный как раз прибытию в Игарку теплохода "Иосиф Сталин" 3 июня 1949 года. С него рассказ об Анне Беловой и начинается.
         "...Летом 1949 года в наш город прибыл очередной этап. Колонна, в которой около двухсот заключенных, по сторонам охрана. В последних рядах колонны - женщины.
         Обычно такие этапы сразу следовали в лагерную зону (в районе нынешнего Северного городка). Но этот направился к зданию городского отдела милиции. А через несколько часов все прибывшие после переклички и постановки на учет в комендатуре свободно шествовали по деревянным мостовым Игарки. В числе тех, кто прибыл этим этапом, была Анна Белова..."
         О своем прибытии в Игарку мама сразу сообщила телеграммой в Люберцы, а через несколько дней послала большое, написанное в несколько приемов, письмо (от 9-12 июня). Привожу его практически целиком, с некоторыми пояснениями и примечаниями:
         " Мои родные сестреночка Капитолиночка и дочка кроха Таниночка! Шлю я вам свой горячий привет из холодной полярной Игарки... Никак не могла я представить, что судьба забросит меня так далеко... в такое холодное, неприветливо суровое место... Хочется вам рассказать все свои приключения с начала до конца, да всего не поместишь в письме... Здесь сегодня - 9 июня - лежит снег, а мне в моей шубе не жарко. Говорят, что в июле и августе будет тепло и можно будет ходить в телогрейке, которую я, кстати сказать, заказала себе, как только получила посланные тобой [т.е. Капочкой] деньги...
         ...Из Красноярска выехали 26 мая на пароходе "Иосиф Сталин" вниз по течению. Плохо было с питанием, т.к. денег у нас не было. На мое счастье, я встретила одного знакомого, который выручил меня и одолжил 50 рублей, так что можно было немножко подкармливаться самой и подкормить своих товарищей. Одним словом доехали благополучно и не умерли с голоду.
         Игарка - деревянный городок, очень разбросанный, зелени, цветов нет, только суровый стальной Енисей.
         Первая забота была найти кров. Первую ночь нас послали ночевать в общежитие (Кстати, сейчас здесь белые ночи, можно вполне читать и писать и очень трудно определить время, а скоро солнце совсем не будет заходить).
         Поспали сидя на полу. Шуба меня очень выручила.
         На следующий день я пошла пораньше утром узнать относительно работы и квартиры. Здесь живет в течение года мой старый знакомый. Он одолжил мне тоже 50 рублей. Пошла на телеграф, дала вам телеграмму, а потом отправилась относительно работы, т.к. это было связано и с квартирой. Слава Богу, верно, еще мне иногда везет в жизни. Поход мой был довольно успешный. Я получила работу, правда очень скромную - счетоводом в Городском отделе Общественного питания, а одна добрая женщина взяла меня к себе на квартиру. Она работает там же и живет вместе с дочкой, которая... переходит в 9-й класс. Удастся ли мне у них укрепиться, не знаю, т.к. хатка у них маленькая и они привыкли жить вдвоем...
         Материальные условия работы весьма скромные, т.к. никакие льготы полярные, по отдаленности и т.п. на нас грешных не распространяются. Квартиры здесь не дороги, но очень много идет дров. Топить приходится почти круглый год, и из-за топлива накидка на квартплату - солидная. Жилье, таким образом, обойдется мне не меньше 100 рублей в месяц.
         Обедаю пока в столовой, но кормят сами представляете как. Овощей свежих здесь почти нет, даже капуста, картошка - сушеные, что признаться довольно невкусно. Свежих овощей мало. Обеспечивается процентов 20 потребностей, и конечно привозные. Молоко 6-8-10 руб. литр, по сезону.
         Яйца 7-8 рублей штука. Свежее мясо очень редко и мало. Солонина, копченое. Осенью, т.е. в августе, начале сентября бывает дичь - утки, гуси.
         Сейчас начинается рыбный сезон. Говорят, будет много рыбы - налим, нельма, щука. Но пока только соленая.
         Наш пароход был первый. Говорят, что сейчас начнется завоз продуктов на целый год. В основном это консервы - мясные, овощные, фруктовые. Хлеб есть пшеничный серый 3 р. 20 к. Белого нет, но бывает, когда завезут...
         Оклад мой еще не выяснен и не установлен. Очевидно это будет 400-450руб.
         Продолжаю писать на другой день... Перешла на новую квартиру, более постоянную - угол в семье из 4-х человек. Люди, кажется, хорошие, такого же порядка, только приехали сюда 19 лет тому назад: мать, замужняя дочь, ее муж и ребенок, девочка 2-х лет. Отец погиб в лагерях. Встретили меня очень сочувственно...
         Я устала, замучилась, надеюсь отдохнуть и отдышаться... Буду надеяться, что в недалеком будущем я смогу вас освободить от заботы о себе. Может, устроюсь на работу, лучше оплачиваемую. Уж потерпите, собственно ты, моя любимая сестреночка, хоть немножко.
         С нетерпением жду от вас писем. Как прошла Танечкина сессия, как она думает провести каникулы. Я ей при первой оказии пришлю отдельное письмо. Пусть будет спокойнее, настойчивее и мужественнее. Проезжала я мимо Миньяра [уральский городок, где Таня с отцом была в 1941-1944 гг].
         Всплакнула, так было больно и обидно, что ее "мудрый" папаша - мерзавец связал свою судьбу с такой гнусной личностью, которая сыграла свою роль, слава Богу, только в моей судьбе. Танечка, будь в этом отношении осторожна и потребуй, чтобы отец с его дипломатией оградил тебя от ее покушений. Его она пока не трогает, т.к., конечно, это отразилось бы на судьбе их детеныша, но не потому, что она хорошо к нему относится. Никогда в своей жизни никому я не хотела бы получить за свои дела соответствующую компенсацию, как этой твари, согласно закону, который проповедовал отец, о чем знает Танечка. Уверена, что если есть возмездие, то она за ее деяния получит сама или ее сын. Вот до чего я пылаю гневом и ненавистью к этой гадине. Пусть Танечка об этом передаст отцу...
         Хотелось бы вылить желчью и кровью свою обиду и ненависть этой проклятой твари, которая как Иуда может даже без сребреников продать всех, кто около нее дышит..."
         [Я ни разу не читала и не слышала от мамы подобного выражения негодования и гнева. Слова презрения и ненависти адресованы Крашниной. Маме стало известно, что донос, по которому ее арестовали в Александрове, написала именно она. Что же касается закона, "который проповедовал отец", то это закон возмездия: всякое зло, совершенное человеком по отношению к другому, возвращается к нему же, пусть в другом виде, но в том же объеме.]
         Продолжение маминого письма от 9-12 июня:
         "Что мне сейчас нужно? Лучше всего материальная денежная дотация в течение нескольких месяцев. Если Шура присылает, то большей суммы, которую обещал он, не нужно. А сейчас, пока действует навигация, пришлите 2-3 посылочки. Последний пароход уходит из Красноярска в половине августа. Вот посылки нужно успеть послать в этот период, т.к. позднее будет очень трудно, а авио очень дорого. Что мне нужно прислать?
         1) сапоги кожаные, которые я просила перетянуть из Шуриных. Немножко большего размера, чтобы можно было носить на шерстяной носок.
         2) костюм мой, который я буду носить зимой как платье. Бумажное платье и две трикотажные рубашечки.
         3) спицы вязальные, если возможно шерсти для носков и перчаток, свяжу сама. Спицы те, которые мне подарила Таня (Елизаветы Ал.) , на которых я вязала платки. Несколько носовых платков, пуговиц и цветных ниток, которые у меня были.
         Валенки, брюки ватные я куплю здесь. Это будет выгоднее. Телогрейку я уже купила и сегодня первый раз уже надела, правда, без пуговиц, т.к. их здесь нет. Шубу к зиме отремонтирую, т.е. переменю подкладку и подложу ваты. Если есть, то еще пришлите блузку в роде той, которая у меня. Кстати, синенькая, что делала Н. Игн. [Наталья Игнатьевна], совсем разлезлась, т.к я в ней спала и стирала и сушила на себе в бане...
         Из продовольствия очень прошу прислать
         1) сала украинского или венгерского. Масло здесь продается, хотя сейчас очень неважное. Но, говорят, завезут в навигацию. Во всяком случае, масло посылать не нужно. 2) конфект, конечно, недорогих, типа барбариса и дюшеса, подушечек или тех, что ты носила мне в передаче... Сахару не посылайте пока. Говорят, что с завозом он идет, а сейчас мне достали килограмм.
         3) вермишели хотя килограмм, муки пшеничной килограмма два. 4)ванилину, соды питьевой и специй, какие есть, хотя бы понемножечку. 4)колбасы копченой или польской, какая дешевле и лучше доедет в течение месяца.
         В одежду хорошо бы зашить хоть несколько луковок, которые ценятся здесь на вес золота: 3-5 рублей штука и то не всегда найдете.
         Вот опять тебе мучение и заказы. Господи, когда это кончится?..."
         Спустя десять дней после этого письма мама посылает с оказией (это быстрее и дешевле, чем авиапочтой) второе. Его везет женщина, которая жила и работала в Игарке как сотрудница Университета, занимавшаяся проблемами вечной мерзлоты, как и ее муж, находившийся вместе с ней. Конечно, замечает мама, "им не было так тяжело, как мне." Каждый из них получал за всеми вычетами около двух тысяч рублей.
         Это письмо, датированное 20-м июня, очень печальное, тревожное.
         "На улице снег и холодно, - пишет мама, - как у нас примерно в конце февраля - начале марта. Солнышко выглядывает редко. Правда, ночи совсем нет и часто теряешь представление о времени... Говорят, что в июле будет потеплее, но в августе уже часто выпадает новый снег..., а в декабре, январе, вместо сплошного дня, сплошная ночь... Енисей серый, суровый. Организму нужно много энергии, чтобы перебороть эту тяжесть, а у меня энергии остается мало. Может и вытяну одну зиму, а на другую сил не хватит... Этот климат для меня убийственен..."
         Мама просит сестру посоветоваться с кем-либо, кто в ее деле понимает, что можно сделать, чтобы хоть в пределах Красноярского края перебраться южнее. Игарка от Красноярска - в 1800 километрах, и известно, что группу таких, как мама, послали в район, который в 150 км от Красноярска. Может быть, попроситься туда?
         Письмо полно тоски и беспокойства о любимых людях: о Капочке, которую мама умоляет беречь себя и следить за здоровьем, о дочери, которой она советует (как будто предвидя будущее) быть осторожной и осмотрительной в выборе друзей.
         Здесь же она созвращается к Крашниной:
         "Имел ли папаша объяснение или принял ли к сведению и неуклонному руководству поведение со своей "милой", благородной мадам, которая заявление [имеется в виду донос - Т.К.] все же подписала не его, а своей старой фамилией [т.е. Крашнина -Т.К.]. Очевидно, это компенсация за его "благородное" поведение, и дальнейшие поступки могут ему обойтись дорого и в дальнейшем. Молю судьбу только, чтобы это не отразилось на Танечке. Это место письма доченька может рассказать и даже показать ему. Никогда, ни к кому в жизни я не испытывала такого горького чувства гнева, обиды, возмущения. Никогда не могла представить, что люди могут быть так подлы, с такой черной душой, и не могу ему простить, что он связал свою судьбу и косвенно судьбу Тани с такой человеческой мразью...
         Может через некоторое время у меня пройдет это чувство, но сейчас от боли и обиды я не могу придти в себя и проклинаю себя за свою доверчивость и может быть некоторое легкомыслие по отношению к нему. Верить ему было глупо.
         Доченька, если судьба еще даст мне радость свидания с тобой и тетей Капой, я смогу тебе сказать то, чего я не успела и не смогла сказать. Если не увижусь с вами, обязательно оставлю тебе завещание, которое ты обязана выполнить, если ты хоть немножко любишь меня."
         [Последние два абзаца из этого маминого письма остались для меня определенной загадкой. Могу лишь предполагать, что слова о "доверчивости и легкомыслии" означают, что мама советовалась с отцом о возможности посещения квартиры в Воротниковском переулке и отец заверил ее, что это безопасно. Что же касается фразы: "смогу тебе сказать то, чего я не успела и не смогла сказать", заветные слова так и не были ни сказаны, ни написаны.
         Увиделись мы через пять с половиной лет, и эти строки из письма были забыты. Отцу же мама все простила, и отношения между ними после возвращения мамы были если не очень теплые, то во всяком случае дружески ровные. Долго не прощала папе его грехов только Капочка.]
         В этом же письме мама перечисляет еще свои нужды и просит, в частности, прислать "мочалочку, если можно, и частый гребешок, т.к. на меня с горя и печали напали звери, чего не было с роду, даже в худшие времена." И просит "несколько коробок клопомора поядовитее, а то здесь
         из-за них спать невозможно."
         Мама предупреждает, что часто посылать письма она не сможет, а о здоровье будет телеграфировать раза два в месяц, Обещает, правда, до сентября пользоваться всякой оказией (имеется в виду поездки знакомых в Москву) и писать чаще.
         И, как и из Решет, вопросы, вопросы о родных и друзьях: "Как здоровье Феодосии Сергеевны? Зиночку и Васятку целую особенно. Где проводит отпуск Вера [сестра Зины - Т.К.]? Как Галя, Анатолий и маленький Виктор? Как Шура и Эмма? Что пишет брат Шура? Как живы Бучинские? Очень хочется знать о судьбе См.Укол. [Смарагда Аргельевна Уколова - друг и соратница мамы по лагерю. Видимо, маму интересовало, была ли и она сослана и куда.] Где она? Как Н.С.Бур.? [Надежда Сергеевна Бурзи]
         и другие."
         Прошло еще 10 дней и 30 июня мама пишет более спокойное письмо об обстановке, о проблемах, о людях. Она сообщает о начале в этом регионе реализации планов связать Игарку железной дорогой с европейской частью страны. Ведь в зимние месяцы, а это с октября по май, когда стоит Енисей, эта связь осуществлялась только по воздуху, да и то нерегулярно. Самолеты из Игарки летали или на юг, до Красноярска, или на запад, до Салехарда (до 1933 года город Обнорск). А из этих городов - поездом до Москвы. Планировалось соединить Игарку прямой железнодорожной линией с Москвой и для этого построить железную дорогу от Игарки до Салехарда, который уже был связан дорогой с центром через Воркуту. Насколько я знаю, проект в целом осуществлен не был, но благодаря ему в Игарке были развернуты большие строительные работы.
         Мама пишет: "Управление этим строительством находится в ведении Мин.Вн.Д., попасть туда трудно, но специалистов туда берут все же в изъятие из общего закона. Я хочу попытаться, т.к. там хорошо платят и я смогла бы не только слезть с вашей шеи, т.е. собственно с твоей, моя любимая сестреночка, но даже немножко тебе и помочь. Но пока это мечты!
         В действительности пока работаю в Общественном питании Игарторга, в конторе, в качестве счетовода. Работа по силам, не нужно тратить много энергии, но уж очень мало платят..."
         Мама довольна тем, что ходьбы от дома до Общепита всего 15 минут. Домишки деревянные, почерневшие, часть улиц замощена досками. Там, где они лежат, можно идти без калош, но где их нет - непролазная грязь. Зелени в городе почти нет, кроме чахлой травки. Лес километрах в 6-8 от города за Енисеем. Бывают в лесу грибы и ягоды - морошка, голубика. Есть щавель, водянистый и невкусный. Несмотря на то, что рыбы много, она дорогая. Мама сетует, что вообще жизнь в Игарке тяжелая и дорогая, особенно для приезжих. Ведь нет теплых вещей, нет ни ложки, ни плошки.
         "Уже немножко приспосабливаюсь, - пишет мама 7 августа. - Работаю в очень скромном учреждении Общепите. Подведомственно ему 5 столовых и ресторан города. Относятся ко мне очень хорошо, получила через месяц прибавку, теперь - 550 рублей. Вчера снимались коллективом, когда принесут карточки, обязательно пришлю... Платят мало, больше нашему брату не полагается, никаких северных, полярных. Ну что делать! Это не мне одной, а всем в моем положении. [Кстати, в этом письме есть фраза: "Сюда привозят массами."] Очень хотелось перейти в Учреждение, которое здесь развертывает работу и строит порт, дороги и т.п., но к сожалению, несмотря на то, что я им очень подходила и начальники моих производственных частей очень хлопотали, чтобы привлечь меня на работу, кадры не пропустили. Что делать, может, это и к лучшему, т.к. хотя там платят очень хорошо, верно я получала бы в три раза больше, чем сейчас, и могла бы рублей 500 посылать тебе, но зато условия работы там довольно тяжелые, т.к. во-первых, работать приходится очень много, но это меня не испугало бы, а во-вторых, - среди з/к, что не очень легко и приятно."
        
         Мое внимание в этом письме привлекли слова: "...Я им очень подходила и начальники моих производственных частей очень хлопотали, чтобы привлечь меня на работу..." Речь идет о крупном в масштабе региона проекте, и нет сомнения, что, ознакомившись с "послужным списком" А.В.Беловой (с 1914 по 1938 год), начальники понимали, какой высокой квалификации должен быть такой работник. Это так и было. Маму отличали математические способности, умение строго логически и дисциплинированно мыслить, прекрасная память и высокая степень ответственности за порученное дело. Еще до революции она получила отличное образование в известном Университете Шанявского, специализируясь в области экономики и финансов.
         Позже эти знания применяла на практике и обогащала собственным опытом работы на ответственных участках народного хозяйства страны.
         Трагически печально то, что с 18 февраля 1938 года все это для общества пропадало втуне. Правда, все это в определенном смысле спасало маму в лагере, где, несмотря ни на что, лагерная администрация не посылала з/к Белову на лесоразработки, а использовала ее как безупречного счетного работника. Спасало и в Игарке. На всех рабочих местах, которые ей приходилось время от времени менять в силу специфики Игарки, она пользовалась уважением и ею дорожили.
         А после возвращения из ссылки, в Москве, ее собеседники и в официальных канцеляриях, и за дружеским столом отдавали должное ее уму и знаниям, порой удивлялись ее пониманию современных проблем экономики, в особенности промышленности.
         А в нашем рассказе - сентябрь 1949 года. Мама работает бухгалтером в Общепите, которому подведомственны 5 столовых и ресторан. От своего учреждения она получила комнатку, правда, маленькую и проходную, но все же это был свой угол. Купила подушку, матрац, простыню, две наволочки, тумбочку. Отдала в мастерскую шубу прибавить ваты и переменить подкладку. В планах - купить валенки, сделать ватное одеяло, "и будут мои заботы по утеплению в основном закончены."
         Утепляться было самое время, потому что в конце сентября встает Енисей и на пороге зима.
         Лейтмотив сентябрьского письма 1949 года - тоскую, страдаю о вас. Но старается и успокоить: "...вам интересно, как я живу. Терпимо, с точки зрения положения других. Работаю в конторе Общепита бухгалтером. Товарищи относятся хорошо, начальство, кажется, тоже. Жду перевода старшим бухгалтером на самостоятельном балансе... Это будет немножко больше материально - рублей 690-700. Правда, по здешним ценам и условиям это весьма скромно, но и у меня требования небольшие... Живу в условиях тоже не очень плохих. Правда, комната проходная, и семья, что говорится "не дюже" приятная, но что делать, приходится приноравливаться и мириться со многим. Слава Богу, хоть не обворовывают, немножко объедают, да что поделать, у большинства условия куда хуже... За комнату плачу немного по тарифу, т.к. дом этот ведомственный. Но приходится доплачивать за дрова, которых здесь выходит уйма, за воду, т.к. за ней ходят на Енисей с полкилометра, так что всего на квартиру у меня уходит 80 рублей. И плачу еще 15 рублей девочке, которая живет у хозяев в качестве прислуги."
         Тема климата и погоды - постоянная в маминых письмах: "Вот сейчас пишу тебе письмо, слушаю радио из Москвы, у вас футбол, а здесь уже лежит плотно снег и подмораживает чувствительно, но это все же лучше, чем грязь. Лето здесь такое, что в одном платье ходят только молодые и смелые дней 5-10 в году. Земля промерзла на
         глубину 60-70 сантиметров, так что если здесь умру и здесь похоронят, то все равно как в ледник, не сгнию, а так и пролежу до второго пришествия. Но несмотря на все и на "клеймат" в частности, люди живут, как везде, любят, страдают, интригуют, болеют, умирают, рождаются и заботятся о завтрашнем дне." (сентябрь 1949 г)
         А завтрашний день - суровая зима, и нет еще валенок и теплой шапки (в одном платке здесь холодно). Заказала через Общепит два мешка картошки и мешок капусты. Рыба есть. С мясом плохо, очень дорого - 40 руб. килограмм, за все время ела свежее (не соленое и не копченое) мясо всего один раз.
         Это сентябрьское письмо в архиве - последнее за 1949 год. В нем горькие слова обиды на дочку Танечку: "Не знаю, чем объяснить - настроением, ленью или еще чем-нибудь ее молчание. За все лето я не получила от нее ни одного письма."
         Наступила зима - первая мамина зима в Игарке. Представить в подробностях все ею пережитое невозможно, потому что зимних писем - с октября 1949 года до марта 1950 года - нет. А 6 марта она пишет Капочке: "Давно тебе не писала и не знаю уже, с чего начать! Пожалуйста, конечно, не думай, что не писала по небрежности. Первая и основная причина - была больна, боялась писать, чтобы не напугать зря. Правда, и сейчас здоровьем хвалиться не могу... Думала, что зиму не выдержу, но вот дождалась марта, не очень еще весеннего, 4 и 5 мороз был 45o. Сегодня тепло, всего 27 o мороза. Ожидаются метели, которые бывают здесь еще тяжелее, чем морозы, на расстоянии 2-3 метров ничего не видно."
         Мороз и в апреле: утром -25 o, днем до -18 o, снег, ветер (который тяжелее мороза), полярная ночь на протяжении нескольких месяцев - все это сказывалось и на самочувствии ("очень боюсь, что у меня приближается мамина болезнь"), и на настроении. В 1950 году весна была поздняя ("на Пасху был такой буран, что некоторые обморозили носы и щеки").
         Благо еще, что "в квартире тепло, топят почти круглые сутки". Живет мамочка в проходной комнате. А в соседней с ней - 5 человек и теленочек, был еще и поросеночек. "У меня в комнате чисто, и теленочком пахнет издали, но я уже привыкла." Плата за жилье, за дрова и воду - высокая. "Хоть воды мне и немного нужно, но все же хочется, чтобы не попрекали и не смотрели косо, что вымыла лишний раз руки. Баня здесь приличная, примерно как старая люберецкая, только поменьше."
         [Хочу сделать "банное" отступление. Любовь к мытью свела маму в бане с кассиршей - очаровательной женщиной, попавшей в Игарку теми же, что и мама, путями. Работа в теплом помещении стала для нее - южанки - спасением, а сама она стала на много лет маминым другом. Это Клементина Пароди-Пероне, или Тин-Тин, Тина, как звали ее друзья, итальянка, приехавшая в Москву в 30-е годы на работу в Коминтерне от Итальянской компартии, жена члена ЦК ИКП, оставившая в Турине на время командировки в Москву двоих детей. В 1937 году она была арестована как "шпионка" и прошла точно такой же путь, как и мама. В 1956 году она была реабилитирована, пару лет прожила в Москве, в том же доме на Ленинском проспекте, где тогда жила и я. В 1958 году она уехала в Италию и до самой своей кончины в 1965 году переписывалась с мамой и со мной.]
         Погода в 1950 году установилась только к середине июня. Солнце грело, как настоящее, и можно было ходить в одном платье. Но в середине июля - обычно самом теплом месяце - похолодало до 8 o, дул холодный северный ветер. В ватной телогреечке было только, только.
         К этому времени мама перебралась на другую квартиру, и дважды пришлось менять работу.
         Сначала о новой квартире по адресу ул. Смидовича, 22 б. "Комната у меня отдельная, - сообщает мама 19 июня, - правда маленькая, как клеточка, поменьше Вериной люберецкой. [Вера - сестра Зины.- Т.К.] У меня есть кроватка, досталась по наследству, металлическая, неважная, но я сделала к ней беленькие занавесочки. Матрац, подушка, одеяло у меня есть... Случайно купила такую маленькую этажерочку, собственно тумбочку, но над ней три полочки. Это мой буфет, комод, книжный шкаф, рукодельный стол и т.д... Столяр сделал мне за 30 руб. стол, тоже вроде письменного с тумбочкой, двумя ящиками, одним словом шикарный, и две табуретки..."
         "Живу, как в семье, - продолжает мама. - Он такой же, как я, москвич, преподаватель электро-института, конечно бывший, инженер, сейчас работает нормировщиком на лесозаводе. К нему приехала жена. Она не работает, хозяйничает и немножко подрабатывает шитвом. Немножко, т.к. у них трое ребят. Мальчик, как Васятка, 15 лет, перешел только в 7й класс, мальчуган
         3-х лет после десятилетней разлуки и только что появившийся - местного производства, она приехала вслед за мужем сюда в августе прошлого года. Немного шумно, но своя семья. У них 2 комнаты, у меня одна, кухня общая.
         Он с лесозавода имеет возможность дешево получать дрова, а это здесь забота немалая, т.к. топить нужно 9 месяцев без перерыва, да и в три остальных подтапливать."
         Спустя неделю, 28 сентября, мамочка продолжила свой рассказ о квартире, весьма и весьма интересный: "Квартирные условия у меня нельзя сказать, чтобы были блестящими. Все-таки трое ребят - мальчишки. Старший мальчик очень грубый, всегда орет, дерзит матери. Наш Васятка - образец ласковости и легкости против него. Ровесник, в августе будет 15 лет. Работает сейчас во время каникул кучером, по собственному желанию. Говорит, любит лошадей, ну и ведет себя как извозчик, только матом не ругается. Второй мальчик 3,5 года, капризный как не знаю кто. Вечно хнычет, верещит, как только откроет глаза и до самого сна. Ну а третий только родился, прямо заводная шкатулка с одним мотивом - уа, уа... Когда нездоровится, все это - удовольствие ниже среднего.
         Мамаша довольно нескладная, хотя не артистка, но типа Зиночки [Зинаида Павловна Скворцова, прекрасная певица, закончившая Консерваторию, жена Василия Васильевича Скворцова, матроса с "Авроры", подлинного; Скворцовы - мамины и Капины большие друзья; у них сын Олег.- Т.К.]. Главное, она всегда ноет. Не ест, ноет - "голодна", поест - ноет "объелась". Среднего никогда не бывает.
         Кстати, я забыла тебе написать, что я приобрела новую специальность. Первый раз в жизни была акушеркой, а не только присутствовала при сей операции. Дама моя все ходила, охала и ахала, считала, что ей родить
         25-28/VI. В воскресенье 4/VI слышу встала и по обыкновению ходит ноет и охает. Я лежу, 9 часов утра. Муж ее тоже еще спал. Она "объяснялась" с сыновьями с охами и уговорами. Думаю, дело обычное. Но охи стали энергичнее, наконец пошла в уборную, приходит оттуда и будит мужа: "Ой, Миша, я рожу". Пока Миша вставал, собирался, Леночка улеглась, а я встала на крики, посмотрела - моя дамочка с минуты на минуту младенца на свет произведет. Муж ушел за акушерками, а я скорее ножницы в кипяток, благо уже плиту она растопила, воды приготовила, тряпок нарвала, подхожу,
         а ребенок прыг мне в руки. Пока я около него возилась, и акушерка приехала - к готовому. Говорит, что я молодец, не растерялась и сделала все, как следует... Вот тебе и житейский анекдот..."
         Это житейско-жилищные дела. Теперь о работе. Еще в мартовском письме мама сообщала, что у нее был непродолжителный перебой с работой, так как "Общепит" ликвидировали. Но вскоре "довольно удачно" ее вместе с кондитерским цехом перевели в хлебопекарню, правда не бухгалтером, а счетоводом - так положено по штату. И вот в начале апреля ликвидируется и пекарня, так как потребители выезжают "на периферию" с походными пекарнями и печь хлеб будут на месте. Неопределенное положение с тревогой и волнениями ("Сама понимаешь, возраст такой и вид такой, что каждому приходит в голову : какая, мол, это работница.") длилось, к счастью, недолго. "Слава Богу, - пишет мама, - все обошлось благополучно. Работаю в управлении строительством, правда, на должности не очень аховой - счетоводом. Условия работы приличные - с 9 до 6 с перерывом на обед от 1 до 2-х. Помещение для нашего города совсем приличное - большая светлая комната. Отношение ко мне хорошее. Жалование 600 руб., из коих вычитаются заем, налоги... Основная трудность - ходьба. Приходится от квартиры до работы ходить примерно 2 1/2 - 3 км и столько же обратно. Сейчас пока это терпимо, но осенью и зимой будет чересчур тяжело. Ходит автобус, но очень несистематически, опаздывать, сама знаешь, неудобно, а быть уверенной, что автобус придет во-время, нельзя. Переехать на квартиру в тот район, где работа, невозможно, т.к. там угол в комнате стоит
         125-150 руб. Это, сама понимаешь, не по средствам."
         Мама поясняет затем, что Игарка состоит из двух частей: Старый город и Новый город. Она живет в Старом, а учреждение, где работает, - в Новом, в котором сосредоточена вся администрация - исполком, милиция, суд, а также порт, школы и т.п. "Аристократия" живет в основном в Новом городе, где квартиры учрежденческие, а если сдаются, то дорого. Вся беднота в основном живет в Старом, где тоже есть учреждения, но второстепенные.
         О людях, живущих в Игарке, мама пишет от случая к случаю. Есть в одном из писем 1950 года некоторые обобщения : "Окружение тяжелое, и вообще люди здесь тяжелее, чем где бы то ни было. Народ случайный! Группа такого положения, как я. Группа завербованных - сплошные отбросы, отрицательный элемент. Группа мобилизованных и командированных за провинности подальше. Вот конгломерат. Душу отвести не с кем. Или заняты своим горем или люди другого покроя. Я одинока, как перст, несмотря на нашу Галкинскую общительность и умение жить с людьми." Эти - галкинские - свойства мамочкиного характера помогли ей все же спустя некоторое время обрести друзей, как это было и в Решетах.
         Конечно, добрые знакомые и даже, позднее, друзья не избавляли от чувства одиночества, не спасали от тоски по любимым родным, близким и старым друзьям. Нет ни одного письма, в котором не было бы вопросов о них, пожеланий здоровья, тревоги об их судьбах, слов благодарности. Иногда слышны и упреки. Привет и поцелуи Зине, Асе, Вере. Как Феодосия Сергеевна? "Ася, верно, совсем с ней замучилась." Как жива Елизавета Алексеевна? Привет Николаю Васильевичу Мордвинову - "Как его глаза?" Благодарность и привет Наталье Игнатьевне и "всем твоим милым конторским бабочкам", особенно Александре Павловне. Как Мария Александровна и все Рогозины? "Нет ли мне писем или известий от Вали, Евгении Ивановны, Александры Ефимовны?" [это лагерные друзья].
         "Как учится Васятка? Ведь такой лентяй - поганец за все каникулы не выбрал часа написать мне писульку." Бывают ли Эмма и Саша? Звонила ли Розочка? Жива ли она? "Как Вас.Вас.? Очень мне его жалко." [В.В.Скворцов тяжело болел туберкулезом.] Как Галка, Анатолий, Викторка маленький?
         "Была поздравительная телеграмма от Веры, очень благодарю ее за память." "Неужели наши сахалинские ничего не пишут? Тоже гуси!" "Недавно вспомнила про Галку и стало тоже немножечко обидно..." "Хотела написать Шуре, да адрес точный забыла. Не помню улицу и  дома. Поздравь его от меня с дочкой." "Видала ли ты Розалию Германовну и Маргариту. Они обо мне вспоминают, мне кажется, чаще, чем некоторые родные..." "Как Васятка - будет продолжать школу или в техникум? Как его агитирует Зинин дядя? [Зина к тому времени вышла замуж за Петра Давыдовича Шумского]. Очень хорошо, что они ладят и он у Васи пользуется авторитетом."
         Не следует обижаться на маму за ее упреки. Оторванная от всех, она не могла в полной мере представить реальности повседневной жизни, условия и обстоятельства, непрерывные заботы (болезни стариков и детей, безденежье, нехватки, дрязги на работе и т.п.) А сама она жила в обстановке фактически экстремальной для нее и все ее силы были сосредоточены на том, чтобы выжить. Осмелюсь назвать ее состояние словом эгоцентризм. Это ни в коем случае не осуждение, а лишь попытка определить одну психологическую составляющую. Мамочка не переставала переживать за всех, за всех, любить и страдать, жалеть и прощать.
         Постоянно в маминых мыслях была, конечно, Капочка. Свидетельства ее любви и благодарности сестре в каждом письме. Так, 28 июня они писала: "Вот сегодня шла по дороге утром на работу и с тобой разговаривала. Если бы кто-нибудь шел бы рядом или сзади и послушал, то подумал бы, что я сумасшедшая. А я иду по дороге 3 км чаще всего одна и поговорю с тобой, поплачу, посоветуюсь. Приду и все хочется тебе написать подробно, но начинается рабочий день и так в колесе до вечера, а вечером иногда так устаю, что не только писать, но раздеться бывает трудно. Часто очень стало нездоровиться.." Слова любви и благодарости сестре в каждом мамином письме, как и слова душевных мучений из-за приносимых хлопот, забот и тревог. "Только вчера, - пишет мама, - я послала тебе длинное письмо и так растосковалась, что не могла спать целую ночь... Ясочка, моя голубка, об одном молю тебя, береги себя, не волнуйся, не тоскуй, у меня твердое убеждение, что мы еще увидимся с тобой... Ты только береги себя. Пришла сейчас домой и вижу на столе твоя телеграмма о том, что ты скучаешь, волнуешься и высылаешь вторую посылку. Капитолиночка, не делай это сверх своих возможностей. Ведь сама понимаешь, как мне мало сейчас нужно. Жалей себя, береги. Если ты будешь здорова, то и все у меня будет хорошо. Пока еще есть силы и пока работаю, мне в сущности ничего особенного не нужно."
         За период навигации 1950 года (июнь, июль, август, неполный сентябрь) Капочка собрала и послала маме почтой пять посылок плюс одну с оказией
         (в Москву летал мамин знакомый в командировку и привез посылочку в Москву от мамы Капе и обратно). Содержание посылок в Игарку в основном одно и то же, с небольшими вариантами. Определяют это содержание главным образом мамины просьбы, но также, конечно, желание Капочки доставить сестре удовольствие и радость. Просьбы диктует необходимость - или того-другого нет в Игарке, или нет деньжат, чтобы купить (второе реже). Итак, что же присылалось из Москвы?
         Перечень невелик. Из "серьезной" еды это сушеные грибы, копченая колбаса, кусочек хорошего сала. Сладенькое: дешевые конфетки и вафли
         ("вкусно до бесконечности, пишу тебе, а во рту прозрачная душистая карамелька"), халва, изюм, горсточка очищенных грецких орехов ("вспомнила мамочкино любимое варенье из клюквы, грецких орехов и чернослива и яблок"). Лекарство - беладонна, камфора. То, что мама называла мелочью и чего не было в Игарке: булавки, иголки, кнопки, крючки, клопомор, синька для белья, узкая резинка для продержки ("за неимением продернула веревочку"), широкая резинка для подвязок, нитки, шпильки (" а то хожу как ведьма"). Постоянная просьба - присылать мулине. Мама много вышивала, это и трудотерапия, и какое-то время заработок. Например, вышивая блузку или детское платье, она тем самым расплачивалась за квартиру, за дрова и воду.
         В ноябре летал в командировку в Киев через Москву мамин товарищ по работе в Управлении строительством Михаил Зиновьевич Алесинский. Строго говоря, летел он до Красноярска, а далее поездом. В Москве останавливался на три дня по пути туда и на три дня - обратно. В Москву мама послала посылочку Капе - кусочек ткани на летнее платье. А из Москвы получила письмо и посылочку от Капы.
         Не могу не привести выдержки из письма, которое мама послала в ответ:
         "10-го прилетел М.З. Катюша [его жена - Т.К.] позвонила мне, и я, конечно, как девчонка, побежала скорее получать твое письмишко и посылку. Была чрезвычайно тронута вложенными записочками и письмами твоих дорогих товарищей Александры Павловны, Зиночки и особенно Доры Антоновны. Она просила тебе не писать, но пишу - в свой конвертик она вложила мне посылку - бумажку 100 руб. Ты знаешь и понимаешь, как это исключительно трогательно. Хоть мне и тяжело это было, но в то же сремя так тепло, трогательно и душевно... Когда чувствуешь такое человеческое отношение, на сердце становится теплее и легче.
         Твои гостинцы и подарки так чудны и дороги, что трудно выразить словами. Сама знаешь, что духи нужны мне были не для себя. Их нужно было отдать человеку, который для меня сделал и делает очень много. Конфетки шоколадные поела все сама. Юбилейный шоколад чудесен. Я как попробовала, так и съела целую половину. Вообще последнее время я почти ничего не ем, а питаюсь сладким чаем или кофе с сухарями. Вот сейчас буду варить грибную лапшу...
         Халатик чудесен. Только его нужно немножко перешить в плечах и талии - широк. Платье синее сидит чудесно. Всем очень нравится... Щипчики для сахара нашла в кармане. К сожалению, пришлось их отдать - обещала. Попугайку посадила в сахарницу - он такой уютный.
         Мое хозяйство пополняется. Купила себе, во-первых, шапку. Заплатила 99 руб. 80 коп. По здешним местам вещь абсолютно необходимая. Тепло лбу и можно опускать на уши. Мех, вроде, выдра. Коричневый, теплый, мягкий... Отдала сшить себе ватные брюки... Валенки подшила войлоком и еще зиму проношу. Носки теплые есть, заштопала хорошо... Старые рейтузы очень выносились и греют плохо. Когда сделают брюки, перевяжу их на носки.
         В комнате тоже прибавилось уюта. Купила графинчик, стоит 7 руб., две рюмки 5 р. 20 к., зеркало 20 руб. Одна половина стола у меня - туалет. Вторая - письменный стол, а посредине - столовая. На этажерочке стоит твоя тарелочка, на ней чайник, рядом чашечка твоя - московская. На очереди абажур и оконная занавесочка. Сейчас это заменяет марля. Пока и так хорошо..."
         Подходил к концу 1950 год. По письмам - их всего 16, первое от 10 марта, последнее от 8 декабря - можно составить лечебную карту мамы. Ее сообщения о здоровье приведу в хронологическом порядке.
         10 марта : "Давно тебе не писала... Первая и основная причина болела... и сейчас здоровьем хвалиться не могу... Очень боюсь, что у меня приближается мамина болезнь."
         8 апреля: "Здоровье подтачивается. Вот может весна немножко подбодрит, хотя весны у нас по сей день не чувствуется."
         15 апреля: "Чувствую себя неважно. Очень болит печень и желудок. Иной раз прямо не могу работать и двигаться."
         19 апреля: "Работаю с трудом. Тяжело! Но пока не сдаюсь. Прихварываю очень часто - и давление, и сердце, и печенки, и селезенки - все сдает."
         20 июня: "...была очень нездорова, думала, что не выдержу, попаду в больницу и не выйду. Ну, слава Богу, пока миновала опасность и сейчас я чувствую себя удовлетворительно. Ведь здесь и более молодые часто не выдерживают, т.к. и климат и питание далеко не нормальные."
         28 июня: "Пришла с работы в субботу, немножко отдохнула, прибралась, пошла в баню, хорошо помылась, пришла домой, выпила чашку чаю, легла и не могла встать в воскресенье и в понедельник. Видимо, плохо с сердцем. Встану, голова кружится, сердечные перебои, дышать трудно, не могу двигаться... Во вторник стало лучше..."
         5 июля: "...Не беспокойся за меня. Здоровьишко правда прихрамывает, но ведь оно у меня никогда не отличалось силой. А выносливости до сих пор хватает - галкинская порода."
         1 августа: "... прости, что письмо короткое. Уж очень разболелась печенка. Лягу, полежу и отнесу письмо, а то опять прособираюсь неделю или прохвораю."
         19 августа: "Здесь предлагали мне полежать в больнице, но я не пошла. Посидела два денька, отошла дома. Может.. если будет очень плохо, лягу недельки на две в больницу, а потом возьму отпуск и как-нибудь перетерплю самые страшные морозы... Только ведь морозы здесь, к сожалению, и в январе, и в феврале, и в ноябре, и в декабре - и почти одинаковые до
         55-58 o."
         5 сентября: "Вот сейчас я немножко опять прихворнула... ради Бога, не волнуйся... ничего абсолютно тяжелого, смертельного, безнадежного. Просто очень устала и от ходьбы и от работы. Пошла к доктору. Он мне предложил полежать несколько деньков в больнице и отдохнуть с тем, чтобы проделать со мной кстати разные манипуляции. Но уж очень мне не хочется ложиться в больницу, кажется, если лягу, то уже оттуда не выйду... Попросила лучше посидеть дома, он, конечно, с удовольствием дал бюллетень на неделю. Прописал 25 вливаний глюкозы и 15 аскорбинки и 15 сеансов диатермии...
         Думаю, что это даст хороший результат, а там будет видно..."
         23 сентября: "Я немножко подлечилась. До сих пор еще каждый день мне вливают глюкозу и через день делают диатермию. Печень, правда, не очень успокаивается, видимо нужно вставлять новую, как и сердце, а этого пока, как тебе известно, еще не делают. Но общее состояние значительно улучшилось. Я чувствую себя бодрее и крепче."
         17 октября: "Я себя чувствую значительно бодрее. Моя приятельница достала мне нельмовую тешку, которую я ем вместо рыбьего жира, вкусно и питательно... Если пойдет дело так, то может в больницу не буду ложиться, хотя мой доктор советует мне это сделать. Говорит, что там последит за мной еще... Если понадобится, я сделаю это в более холодный период..."
         3 декабря: "...письмо пролежало почти месяц. Очень я несколько дней себя плохо чувствовала. Думала, каюк, слягу. Но ничего, отошла. Больше всего виной мои длинные путешествия. Еще на мое счастье погода стоит терпимая... не больше 25-30 o, зато мучают ветры и бураны."
         В первые месяцы пребывания в Игарке мама интересовалась возможностью перевода подальше от холодов, к югу, в район Красноярска. 10 марта 1950 года она пишет : "Здесь промелькнула надежда, что можно уехать немножко южнее, вообще в пределах Красноярского края. Но 28 февраля я получила, да и не только я, а все находящиеся на таком положении люди, документы, подтверждающие прикрепление строго к Игарке. Возможность выбраться отсюда - это проходить разные комиссии для инвалидного дома, но мне это кажется таким же страшным, как тюрьма..." Спустя пару недель она возвращается к этому вопросу: "Боюсь обольщаться надеждой, но ходят слухи, что возможны некоторые передвижения в пределах края, в частности в район Ачинска, Минушинска и т.п. Может, только болтовня. Нет ли у тебя каких-нибудь вестей от Евг. Герм. Я тебе, кажется, писала, что встретилась с ней в Красноярске. Она была назначена в Абаканский район." 19 августа мама сообщает: "Здесь имеются у меня вести от нескольких товарищей, которые после длительных хлопот по состоянию здоровья отсюда выехали, но радостного в их вестях нет. Лучше там, где нас нет. Один живет в 120 км от жел. дор. Жизнь относительно дешевая и климат получше - в Ирбитском районе тоже Красноярского края, но живет в инвалидном доме. Спаси Бог, до чего не хочется. А работы там нет и жить не в инвалидном доме не полагается. Другой - около Енисейска, это, правда южнее на 1200-1300 км, но тоже не дюже счастлив, т.к. условия тяжеловаты. Здесь все же что-то вроде поселка городского типа, а там глухая сибирская тайга или деревня, где нет ни света, ни почты, ни радио. Ведь.. здесь хоть каждый день слышишь свою родную Москву и думаешь, что и вы слушаете тоже..."
         После этого письма мамочка больше не возвращается к вопросу о возможности передвинуться южнее. Но в ее последующих письмах все настойчивее обсуждается план приезда в Игарку Капочки, ненадолго, хотя бы на месяц.
         Сейчас я хочу коснуться очень трудной для меня темы, стараясь быть в меру своих сил объективной и самокритичной. Эта тема была очень тяжелой тогда для мамы и болезненной тогда да и теперь для меня - тема дочки Танечки. С момента прибытия в Игарку в июне 1949 года и до конца 1950 года, обзор событий которого я заканчиваю, мамочка получила от меня три письма (два в 1949 году и одно в феврале 1950 года). На мамины запросы, вопросы и недоумения, тетя Капа отвечала, что Таня у нее не появляется и не дает о себе знать.
         Мама очень страдала, пыталась найти причину молчания. Не могу сказать, что в то время я совсем не понимала маминых тревог обо мне и ее переживаний. Наверняка (хоть не в полной мере) понимала. Однако была не в состоянии пересилить свои подспудные страхи, заглушавшие совесть.
         Я становилась необщительной, не бывала ни в студенческих компаниях, ни в гостях у родных, никого не приглашала к себе. В 1949 году отец вновь женился и состоялся очередной квартирный обмен и переезд на новое место, в 3-й Самотечный переулок. Меня поместили в 6-метровой комнатке, где я вначале одна, а с конца 1952 года с мужем прожила до ноября 1955 года. Адрес по 3-ему Самотечному переулку какое-то время не знала даже тетя Капочка.
        
         Упреки мамы в мой адрес, беспокойство обо мне, боль разлуки (при сознании, что ссылка-то пожизненная) содержатся почти во всех маминых письмах за 1950 год и позже. В то время я этих писем не видела, не читала. Впервые познакомилась с ними после смерти мамы в 1978 году, когда разбирала ее архив, и они потрясли меня. И описанием тех условий, в которых она прожила в Игарке пять с половиной лет. И той душевной мукой, виновницей которой была я. Какие бы ни были причины моего тогдашнего молчания, сегодня мне больно и стыдно.
         Приведу мамины горькие строки.
         "Мне очень обидно за Танечку, - пишет мама 8 апреля 1950 г., - ну что же поделать, она не моя дочка, а отцовская, не очень много тепла было мне, а сейчас тоже вот в каникулы написала два письма и только. [Речь идет о письмах почти годовой давности - летние каникулы 1949 года. - Т.К.] Между прочим не написала, что переехали на новую квартиру, куда, почему. Может папаша к новой даме приспособился и для удобства переехал... В общем это довольно закономерно, как приходится слышать и наблюдать по здешним знакомым. Бывают случаи и другие, но их значительно меньше..."
         19 июня: "Вот и Танечка! Если больно и обидно тебе, то каково мне, ты только можешь себе представить. За год я получила от нее три письма: два летом и одно последнее от 1 февраля... Ты объясняешь и оправдываешь ее влиянием отца, а я даже и здесь оправдания этому не вижу. Ей все же 20 лет, и кроме отцовского у нее уже и свой разум..."
         20 июня: "Хотела написать письмо Танечке, но прямо не могу, боюсь написать то, что думаю и что совсем изранило мою душу. Очень мне больно и обидно, что такая холодная, эгоистичная выросла у меня дочка. Никак я не могла представить этого, никак не могу примириться с тем, что я для нее не существую. Слов жалких писать не хочется, обидно за себя, слов грубых не хочется, обидно за нее. Лучше помолчу, успокоюсь."
         "Неужели, - спрашивает мама 5 июля, - до сих пор ни одного раза не была у тебя Танинка? Это мне прискорбно до ужаса... Думала, что доченька будет поактивней и заботливей, а выходит наоборот, чем старше, тем становится небрежнее. Была девочкой - часто писала, а то вот полгода не удосужится даже узнать, жива ли мать..."
         "Несомненно, - предполагает мама (письмо от 16 июля), - здесь не без влияния папаши, который был, конечно, несколько выбит из колеи и боялся моего присутствия. Что делать, такова жизнь. Бывают случаи еще страшнее и обиднее. Сообщай только мне, ради Бога, что она жива, здорова, учится и все идет в порядке."
         9 октября мама сообщает: "20.IX получила от тебя телеграмму с сообщением, что была ясочка, что все обстоит благополучно и что подробности письмом. Сама представляешь, с каким нетерпением и тревогой ждала я этого письма... 5.X получила твое письмо от 25.IX... Как оно меня огорчило и удивило, знает один Бог. Я была уверена, что если нет отдельного письма, то имеется хоть ее приписочка или вложенный листок.
         Но, увы! Только мечты. Ничего. И сам ее визит, молчание - все для меня за железной завесой... Ничего не понимаю! В чем дело, почему она не пишет, не бывает у тебя. Никак не могу найти следов... Без причины оборвать связь с тобой, со мной... не пойму. Не думаю, чтобы здесь было только легкомыслие или небрежность. Не допускаю, чтобы было чье-нибудь внешнее влияние. Ведь она в конце концов - не ребенок. Может здесь какие-нибудь причины и соображения более серьезного порядка... Родная моя сестричка, напиши мне при случае все же, что за причины и каковы надежды..."
         17 октября мама просит: "Напиши, была ли еще Танечка."
         И, наконец, в письме от 26 ноября: "От Тани не имею ни звука. Иногда думаю, что может это очень разумно, предусмотрительно... и здесь папашей, а может частью и новой мачехой напета сугубая осторожность и защита их интересов. Бог с ними! Пусть живут, как хотят. Бывает еще хуже..."
         [С отцом и второй мачехой мне жилось в 3-ем Самотечном переулке так же тяжело и сложно, как и с первой мачехой в Миньяре. Я жила в своей комнатушке рядом, но отдельно, самостоятельно, на студенческую стипендию. Никакой близости с отцом, а тем более с мачехой - звали ее Вера Георгиевна - не было, а тем более не было их влияния. Отец, кстати сказать, не знал, что при поступлении в МГУ я скрыла факт репрессии мамы. За свое поведение и действия я несу ответственность в полной мере сама.]
         Что добавить еще о жизни мамы в Игарке в 1949 ( с июня месяца) - 1950гг.?
         Из всего сказанного ясно, какой это был тяжелый период. И новая разлука, и тяжелейший климат, и гнетущая обстановка, и материальная неустроенность... Но мамочка - удивительный человек, я мало встречала таких по силе воли, по выдержке, по уму, общительности, оптимизму (за что она называла себя "дурочкой"), по доброму искреннему отношению к людям, терпимости и умению прощать.
         В первое время в Игарке круг общения у нее был небольшой. Работа и хождение на работу за три с лишним километра от дома (начиная с апреля 1950 года) занимали большую часть суток. На отдых времени было мало. Болеть она не умела и не любила, чуть получше и пошла на работу, где уже были люди, более близкие ей по судьбам, по интересам. Тот же М.З.Алесинский, который возил посылочки и письма Капе и от Капы, и его жена Екатерина. А 15 апреля она писала: "Здесь один парень нарисовал меня карандашом. Не знаю, похожа ли я на себя, но на папу я похожа очень. При первой возможности или оказии пришлю свой "потрет" [Этот рисунок у меня в альбоме с фото.] Однако людей, душевно созвучных, было пока мало.
         В сентябре она жалуется: "Со своими сожителями по квартире я стараюсь иметь поменьше общего, уж очень она мелочная и мещанистая..." "Я много читаю, вечером вышиваю, когда хороший свет. Вот сейчас уже начнутся почти сплошные ночи... Серый денек проясняется на полтора - два часа от 12 до 2-х, а так совсем темно и без огня работать невозможно." "Друзей у меня много и никого нет. Здесь ведь так же, может как и везде, народ разный и каждый живет по-своему и каждому только до себя. На работе отношения хорошие, а так я почти нигде не бываю и в преферансик мне сыграть не с кем. Только изредка, не каждый день, одна разложу пасьянсик и вспомню лишний разок тебя, дом и всех близких."
      Но не сдается Анна Васильевна. "Хочу тебя успокоить, - рассказывает она Капочке 26 ноября, - что у меня все есть, вплоть до того, что к празднику купила бутылку портвейна и 7.      XI выпила рюмочку за своим обедом. К обеду была копченая рыбка, суп мой любимый с вермишелью. Достала перед праздником кусочек свинины. Сделала компот из присланных тобою фруктов. Видишь, пировала вовсю. Звали меня в гости, но я не пошла. Уж очень было холодно - 46о, не хотелось двигаться без нужды."
         Не заглох у мамы и интерес к жизни общества. Весной 1950 года она дважды писала о том, что собирается 12 марта на выборы, "право голоса имею". В одном из июньских писем просит подобрать и прислать "газеты со статьями дискуссии по вопросу языковедения. Их, кажется, вышло пять или шесть." "Что нового в Москве? - спрашивает она 3 декабря. - Верно очень много украшений и развлечений в связи с выборами. Наша холодная Игарка и освещается усиленно и кино работает вовсю. Только мне что-то идти в кино не хочется. Несмотря на многочисленные приглашения, не была ни разу."
         Кончался 1950 год. Новый - 1951 - существенных перемен не принес. Но в материальном отношении стало полегче - и обжилась, и зарплата стала немного побольше. Сближалась с людьми. Пойти в гости или в кино стало обычным делом. На работе ценили высокую квалификацию, добросовестность, ум, отмечали и добрым словом, и денежными знаками.
         Оставалось, однако, много трудного и горького. Отрыв от семьи, молчание дочери. Тяжелейший климат и полярная ночь. Здоровье и возраст, боязнь потерять из-за этого приемлемую работу.
         Довольно полное представление о мамочкином существовании зимой 1950-1951 года дает ее письмо от 17 февраля, первое в Новом году:
         "... меня все зовут героиней. Пришлось, правда, очень поволноваться, т.к. у нас шло сокращение процентов на 40-50. Думала не удержусь... молодых много. Но, слава Богу, сейчас опасность эта пока миновала. Устроиться здесь на работу, сама понимаешь, не очень легко. Ведь с седой головой придет старая рухлядь и скажет всякий начальник, на что мне такой инвалид, хоть работать я не разучилась. Вот и сейчас работаю вовсю. Немножко работу мне даже переменили к лучшему. Главное - ближе. Теперь ходить приходится меньше: 3 км туда и 3 обратно [было 4,5 - 5 км в один конец - Т.К.]. Причем обратно в большинстве случаев еду в автобусе за рубль или на попутной лошадке задаром. Правда, дома бываю в 9-10 часов вечера - темнота и мороз ("48-54о это еще ничего, а вот когда ветер баллов 10-12, то совсем нестерпимо"). Хорошо, что дело идет к весне. Стало еще не теплее, но немножко светлее, и то полегче...
         В денежном отношении я сейчас вполне справляюсь. Мечтаю даже при случае к весне купить что-нибудь тебе на платье. Знаю, что ты будешь ругаться, но ты меня не обижай. Денег мне не высылай. Разделывайся хоть немножко с долгами и приготовь мне к навигации вкусненькую посылочку.
         В общем мне ничего не нужно. Но если попадется, приготовь экстракту клюквенного и другого фруктового для киселя, ванилину, перцу, мулине. Питаюсь я неплохо, только аппетита совершенно нет. Купила здесь стерлядку, такую жирную, просто сплошной жир и еще внутри полная черной икрой, верно грамм 250. Съела с удовольствием. Правда, дорого - 28 рублей кг. Иногда покупаю куропаток. Штука стоит 7-8 рублей. Можно сварить бульончик или потушить. Мне одной куропатки хватает на 3-4 дня. Беру ежедневно 1/2 литра молока. Делаю простоквашу, пью с чаем, а иногда варю манную кашу или кисель с сахаром и ванилином... Часто варю лапшу с твоими грибками, которых мне вполне хватит до новых. Сахар здесь есть - и песок и колотый. Мясо дорого и не очень важное, но я в нем не нуждаюсь...
         Вот чего здесь нет - это хорошего масла и очень дороги и трудно достать яйца. Мне достали яичный порошок, и я иногда делаю омлетик или блинчики. Видишь, как я роскошно живу, а ты все беспокоишься."
         Значительная часть письма посвящена одежке, и мамочка уговаривает Капу не беспокоиться и в этом отношении. "А в комнатке у меня, - пишет она, - хоть и не очень нарядно, но чистенько и уютно. Все собираюсь купить стул, занавеску на дверь
        
         и репродуктор, да все денег не хватает. Но во всяком случае это не предметы первой необходимости."
         "В воскресенье, - сообщает мама, - у меня были гости, в том числе одна девочка, которая приехала к отцу, работает вместе со мной и очень за мной ухаживает. Не пускает ходить одну или что-нибудь нести. Чудная девочка, года на два старше Тани. Больно, завидно и обидно мне до последних пределов. Звать ее Норочка, хорошенькая, умненькая. А моя дочь не может мне даже написать письма." [Норочка - это дочь П.Н. Вильде].
         "Сегодня я шутила со своей кассиршей. Спросила, когда она будет выдавать облигации последнего займа, и просила ее выбрать для меня такую, чтобы в первый тираж я выиграла 10 тысяч. Мне необходимо для моей сестры - на отпуск и дорогу ко мне. Она посмеялась и обещала 24-26 февраля такую облигацию мне дать." И в марте мама возвращается в письме к своей "шутке": "По последнему займу и я имею все шансы выиграть 25 тысяч, тогда ты бы прямо из Москвы прилетела ко мне на аэроплане, захватив мулине и 10 лимонов - итальянских или сухумских, все равно. Мы купили бы здесь самовар и пили бы чай с лимоном. Даже на радостях купили бы "чикенчик", как здесь называют спирт. Закусили бы стерлядкой и нельмой и поплакали бы и посмеялись досыта. Ты думаешь, я поумнела? Нет. Так дурой и умру. А не хочется умирать, не повидавшись с вами."
         С этих писем актуальной становится тема возможного приезда дорогой Капочки на время отпуска в Игарку. Мечты обретают реальные очертания с сентября 1951 г. Подкрепляет их, в частности, тот факт, что за лето, за время навигации, к некоторым товарищам по работе приезжали члены семьи, а жена и дочь одного из них прожили в Игарке целый год. Это семья Вильде, которые стали на многие годы мамиными друзьями.
         "Береги себя, моя голубочка, - пишет мама 7 сентября, - буду ждать тебя в 1952 году к себе в гости с первым пароходом... Если все будет благополучно, буду ежемесячно высылать ту же сумму. [В предыдущем письме она сообщила, что послала 300р. по телеграфу.] Делай себе, что хочешь, и немножко откладывай на дорогу ко мне, а я буду копить на дорогу от меня."
         Убеждая сестру ничего не посылать ей без особой нужды, мама с уверенностью замечает: "Вот весной приедешь и привезешь сама, что сможешь... Я постараюсь, пока есть возможность, бесперебойно посылать тебе эту же сумму каждый месяц, с тем чтобы ты приготовилась к дороге ко мне, оформила отпуск без сохранения содержания, кое-что купила и приехала бы с относительным удобством. Скорым - до Красноярска и с хорошим пароходом в каюте - от Красноярска до Игарки. Проживем мы с тобой, если будем здоровы, без забот хорошо, а на обратную дорогу я тебе заработаю." (14.IX)
         Мама сообщает: "Без ущерба для своих сил купила поросенка за 260 рублей пополам с одной своей приятельницей, которая будет за ним ухаживать, а я буду давать корм... К твоему приезду будет ветчина, украинская колбаса и копченая грудинка. Будем есть отбивные и сало с салом... Откормлю тебя, как молодую..."
         "Не знаю, как будет расти наш поросенок, но я весело мечтаю, как к твоему приезду буду тебя кормить собственной ветчиной и колбасой, которую, кстати, моя компаньонка прекрасно умеет делать."
         Мамочка мечтает, как встретит сестренку, чем будет ее кормить, как будет за ней ухаживать. Высчитывает, сколько сможет с ней пробыть. "Ведь я работаю уже без
         отпуска два года в этом учреждении и, если еще выдержу до июня, т.е. до твоего приезда, то будет 2,5 года. Мне будет полагаться отпуск три месяца. Только бы выдержать эту зиму."
         Это написано осенью 1951 года, а до того была неуютная холодная весна и очень короткое лето. Весну и осень мама переносила особенно тяжело и из-за грязи и сырости, и из-за вынужденного перерыва в связи, а следовательно в переписке - аэродром раскисал и не принимал самолетов, а Енисей вставал.
         Весной и осенью особенно ухудшалось здоровье. В марте 1951 года, после тяжелой зимы, мама пишет: "Я стараюсь изо всех сил не хворать, наверное порода наша живучая и характер у меня "легкий". Одним словом, лошадка хоть и маленькая, но везучая. А когда хвораю поневоле, то хоть получаю теперь по бюллетеню все 100%. Во-первых, потому, что я член профсоюза [она вступила в Игарке в профсоюз в сентябре 1950 г.], во-вторых, работаю в Управлении уже полтора года, а по северным законам это уже дает право на получение 50% по соцстраху и 50% за счет хозяйства организации. Так что в этом отношении мне теперь болеть не страшно. Только болеть я совсем не хочу." (20.III)
         А в сентябре вновь приходят холода и темнота. 17 сентября 1951 года мама извиняется, что пишет не так часто, как хотелось бы, и объясняет почему: "К вечеру устаешь так, что все мысли из головы выскочат и мечтаешь только о том, как бы добраться до кровати, а тут еще печенка ноет, пузо разболится, сердце колотится, как овечий хвост..."
         "У нас уже холодно, - продолжает она, - ... дней через десять ляжет снег. Прервется сообщение до установки льда на реке... и начнется холодная зима. Ходить домой, верно, буду не каждый день... Если будет уж очень невмоготу, буду оставаться в Новом городе в общежитии или у приятелей."
         Но оставалась в Новом городе мама не часто. То не хотела причинять беспокойство людям. То слишком полагалась на собственные силы. Однажды, идя с работы домой, она чуть не погибла. Мороз стоял за - 40o. Вначале (а итти нужно было 4 км) шла сравнительно бодро, но на полпути силы стали сдавать. Хотелось сесть и отдохнуть, но понимала, что это значит замерзнуть. Давала себе задание: сделать десять шагов, а уж потом отдохнуть. Останавливалась и вновь сознавала, что стоять, а тем более садиться, нельзя. Снова давала себе задание: сделать десять шагов... И так далее. Мамочка дошла до дома, но об этом случае Капочке не писала. Она рассказала о нем, когда вернулась в Москву.
         В последнем письме за 1951 год (от 20 декабря) мама вновь пишет:
         "... прошу простить меня, что я так редко тебе пишу. Очень я устаю. Утомляет меня очень дорога. Ведь каждый день мне приходится шагать полем по сугробам. В лучшем случае, если ходит автобус, то три километра [в один конец], а если его нет - что бывает 15 раз в месяц - хожу 8 километров минимум [в оба конца]. Очень я постарела, похудела, стала совсем старенькая старушонка. Хорошо еще голова работает пока удовлетворительно, хотя работоспособность, конечно, уже далеко не та, что была... Часто болит печенка и желудок, а иногда и сердце шалит порядочно." [После возвращения из Игарки при медицинском обследовании в Москве врачи установили, что мама перенесла инфаркт, который "не заметила".]
         Ухудшение здоровья, климатические условия сказываются и на внешности. Мама переживает, что у нее уже не волосы, а "фостики" и что плохо с зубами. Своих -то
        
         нет, а вставные челюсти не в порядке. "Ношу только верхнюю челюсть, нижняя натирает и болит." Нужно бы пойти к врачу, но то его нет, то нет сил и времени.
         С наступлением холодов актуальной стала проблема теплой одежды, особенно шубы, которая уже прослужила верой-правдой две длинные - длинные зимы. Эту шубу, как вы помните, сделала для мамы аж из старой дедушкиной енотовой дохи приятельница тети Капы, портниха Наталья Игнатьевна. Мама хотела поехать за ней из Александрова в Москву, но не смогла - была арестована, и шубу Капочка принесла в Бутырскую тюрьму. В Игарке бывшая дедушкина доха служила и матрацем, и одеялом, и по назначению - шубой. Казалось, износу ей не будет. Но шуба все же "очень поизносилась", пишет мама и сообщает, что отдала ее перебрать. "К зиме, - замечает она, - думаю выйдет хорошо. Если много придется выбросить, то пущу ее мехом вниз и куплю какого-нибудь подходящего материала наверх"
         Замысел не осуществился. "Специалисты, - огорчается мама, - не советуют шубу перебирать, т.к. она не выдержит, уже мездра истлела. Придется поносить ее в таком виде, как есть, только зашить дырки, а шубу уже шить новую. Я так и решила. Прошлый год здесь продавались шубки из цигейки, стоили 400 руб.. Я не могла купить, не было купилок, а сейчас нет в продаже шуб"... 20 декабря мама сообщает, что купила валенки и сделала муфту из лисьего воротника. Муфта большая, очень тепло рукам, и в метель можно закрывать лицо.
         Забегая вперед, хочу продолжить и завершить сагу о шубе - предмете, столь важном в морозы - 40o и ниже. Осенью 1951 года маме ее неплохо починили, и шуба выдержала еще две зимы: 51-52 года и 52-53 года. Весной 1953 года мама вновь пишет, что не оставляет мечту перевернуть доху мехом внутрь, т.к. она пришла в такое состояние, что носить ее нельзя. Однако эта мечта дорого стоит - нужен материал да еще работа и воротник, минимум - тысяча. В преддверии зимы - сентябрь 1953 года - та же забота: "Шубка у меня подгуляла, но что делать, новая стоит дорого, на 1000 рублей не управишься, а дешевле - г. на в. - не стоит и делать. Отдала выстирать подкладку, подзашить, и сойдет еще на зиму." "Моя шуба еще носится, - успокаивает мама сестру 26 октября, - хоть подол у нее вроде как поободрали собаки, но еще сойдет, и думаю, что проношу до новой." И, наконец, перешагнув еще через одну зиму, 22 апреля 1954 года - завершающий аккорд: "Были два дня, напоминающие весну, а сейчас опять целую неделю зима. Шубу еще снять нельзя. А она у меня стала - срам шуба. Ползет по всем швам и не по швам. На тот год носить будет нельзя. Или нужно умирать или шить новую шубу. Я предпочитаю последнее. Приеду к вам в новой шубе."
         Через пять месяцев, в октябре 1954 года, мамочка была уже в Москве.
      А заслуженная шуба, переделанная из дедушкиной енотовой дохи и спасавшая ее пять лютых зим, осталась в Игарке.
         Но в нашем повествовании еще только 1951 год. Отдельной темой в переписке этого года была жизнь, планы и проблемы брата Александра, который весной запрашивал Капитолину о возможности жить в люберецком доме. Речь шла о возможном приезде Сони с ребятами - Павликом, которому шел 11-й год и крошкой Сонечкой, которой только-только исполнился один год. В ответ на Капино сообщение мама пишет: "...Обидно, своим и тебе жить негде, а дом заселили чужие люди. Ведь наши старики не для них старались и отказывали себе в последнем. Осталось-то нас всего трое, а как бесприютные разметались в разные концы, и гнездо насиженное чужие птицы заняли." [Люберецкий дом состоял из двух частей - старой, конца XIX века, и новой,
         пристроенной позже. В старой части жили тогда Зина с Васей и Петром Давыдовичем и Зинина сетра Вера. Капочка была там прописана и время от времени бывала, но чаще, особенно зимой, оставалась после работы ночевать у кого-нибудь в Москве. Новую часть дома сдавали, и там, как говорилось, обитали жильцы.] "Думаю, - продолжает мама, - что у Шуры такой план: если его семья находится там, ему, может, и не удастся оттуда выбраться, а если семья будет жить в Люберцах, его не смогут там задерживать. Жалко его очень. В конце концов, как кончил институт, так еще почти и не жил по-настоящему. Разве что в начале, в Самарканде, пожили по-семейному и то вдалеке от родной семьи."
         А спустя полтора месяца мама сообщает сестре: "...получила от тебя два письма и карточку "матрешки" - маленькой Сонечки. Чудная трогательная кукла. Очень рада, что ликвидировались дела по дому и все оформлено.[Речь идет о расторжении договора с жильцами пристроенной части дома.] Пусть Саша и Соня приезжают и устраиваются, как им лучше. Верно, в их местах жизнь сейчас очень тяжела и напряженна."
         Мама часто вспоминает и спрашивает о брате, а под Новый год пишет:
         "Скучаю о Шурке. Конечно, жизнь там довольно тяжелая. Не легче, чем у нас. Но все же мог бы быть немножко повнимательней." Переписки между Игаркой и Дальним Востоком, где служил военврач А.В.Галкин, практически не было. Я полагаю, что здесь сказывалась подобная моей закомплексованность дяди Саши, вполне оправданные опасения служебных неприятностей из-за связи с "врагом народа". Стоит вспомнить хотя бы о конфискации у мамы при аресте в Александрове квитанций к заказным письмам, которые А.В.Белова посылала на Южный Сахалин А.В.Галкину. Мама при всем ее горьком опыте, наверное, в полной мере не представляла, чем могла грозить эта переписка, и часто обижалась на Шурку за его молчание. О том, как он живет, мама узнавала в Игарке в основном по письмам сестры.
         Дядя Саша, военный врач, служил после войны в Нежине, где работал в госпитале. В 1948 году его направили на Дальний Восток. Вместе с женой Софьей Павловной и сыном Павликом он поехал на Сахалин, в поселок Гастелло. Затем, в 1952 году дядю Сашу перевели на материковую часть, в поселок Ново-сысоевку, недалеко от Г. Арсеньева. Он работал в Лаборатории авиационной медицины и в госпитале. В 1950 году, еще на Сахалине, появилась на свет Сонечка. А год спустя в Люберцы приехали мама Соня, Павлик и "матрешка", которые там пробыли два года, до осени 1953 .
         Но об этом - в свое время.
         Больным местом в душе мамы в 1951 году остается дочь. Июнь месяц, началась навигация. "В это лето, - пишет мама 26 июня, - к знакомым приезжает немало детей, все уже, конечно, взрослые: военные, инженеры, врачи, а мне даже записочки нет. Приезжает много жен и в гости, и на жительство." 15 сентября мама со слезами пишет: "Уж очень обидно и больно, что даже поздравить ее с днем рождения не могу - адреса не знаю. Не знаю, как она живет, что с ней... Кто мог предположить, что так сложится жизнь и она вырастет при живой матери без матери. Безусловно, я уверена, что при мне она не была бы такой. Но если она не хочет поддерживать связь со мной, могла бы бывать хоть у Галки или у Осецких, там же все-таки узнавала бы и о тебе, и обо мне. Что случилось? Не могу понять, не могу постигнуть." 22 сентября мама спрашивает: "Нет ли слухов о Танюшке? Что с ней? Не вышла ли замуж?" И наконец под Новый год 20 декабря горькие строки: "Конечно, ничего я от нее не получила. Стараюсь, по возможности, относиться к этому спокойно. Что делать? Видимо, не я первая, не я последняя. Бывает и хуже, такова жизнь. Ты говоришь, что в жизни еще может случиться, что она вспомнит. Бывает это, но редко. Жизнь жестока, идет своим чередом."
         В жестокой жизни трудно выстоять и сохранить достоинство, остаться уважаемым человеком, которого любят и к которому тянутся с любовью другие люди. Еще раз хочу сказать: мама была таким человеком. Вот лишь несколько эпизодов из 1951 года, подтверждающих это. Эпизоды человеческие, житейские.
         2 марта: " Вот сейчас сижу в конторе и жду лошадку. Обещались меня отвезти домой, чтобы я не заболела. Вообще меня жалеют а относятся хорошо и начальство и товарищи. Вчера обедала у Е.С. - жены М.З. [Алесинские]. Она очень милая и гостеприимная. Я зашла на минутку, занесла ей книги, она ни за что не выпустила. Обедали вкусно, и я даже выпила рюмку водочки. Видишь, какая я храбрая. М.З. обещал достать мне очки, а то мои совсем не годятся.
         А в воскресенье тоже одна приятельница просила ничего не готовить и приходить к ней обедать. Обещала угостить тушеным зайцем. И еще 14го звали на именины к Евдокии. Вот видишь, я еще по гостям шляюсь..."
         20 марта: "Забыла тебе написать, что, несмотря ни на что, я 8 марта получила в приказе благодарность с занесением в личное дело за отличную работу и общественную активность. Я работаю в кассе взаимопомощи и в библиотеке." "Была в гостях, а затем все пошли в кино. Это я второй раз за два года. Картина старая немецкая "Двойная игра." Неважная, но я посидела с удовольствием."
         26 июня: "Сейчас два месяца положение материальное у меня улучшилось, т.к. получила прибавку и получаю паек. Некоторыми продуктами он обеспечивает меня с излишком: масла 1,7 кгр, сахару 1,7 кгр, муки белой 2кгр,
         ... гречневой крупы, пшена и манки по 600 гр, так что у меня за два месяца образовался запас...
         Мих.Зин. [Алесинский] недавно ездил в Красноярск. Привез немного для себя вкусных вещей, а Ек. Серг. [жена] поделилась со мной. Дала 12 штук яиц, которые я смакую с наслаждением по одной штуке утром, дала немножко свежего луку и банку дальневосточных сардин..."
         7 сентября: "На работе ко мне относятся хорошо... Иногда - правда, я этим не злоупотребляю - могу минут на 15-20 опоздать или уйти пораньше. Иногда, наоборот, задерживаюсь на часок-другой. Через день я работаю в библиотеке. Ты, пожалуйста, не ругай меня за это. Во-первых, это все-таки маленькое подспорье, я могу послать тебе ту сумму, которую ты получала. Во-вторых, и морально работа там дает мне большое удовлетворение."
         "5 августа в день железнодорожника у нас был праздник - собрание всех сотрудников, торжественное, с докладом руководителей, музыкой и даже отличным буфетом с вином и пивом. Мне был прислан пригласительный специальный билет. На вечере с тушем объявлена благодарность за отличную производственную и общественную работу. Таких, как я, в числе отмеченных очень немного. Знаю, что ты меня выругаешь, и скажешь, что я все не могу успокоиться и угомониться до старости. Ну что делать, уж такая я дура уродилась."
         "Здесь одна из приятельниц сделала мне лекарство: сварила стакан смальца, стакан сливок, сахару, три желтка и какао. Мне понравилось, и я ем по утрам, как крем. Теперь к этому завтраку буду прибавлять твои порошки глюкозы. Боюсь, что растолстею..."
        
         17 сентября: "... получила в подарок репродуктор - не тарелку, а коробочку... Вчера слушала Москву. Был день танкистов, даже выстрелы салюта были прекрасно слышны. Это мое удовольствие. Жаль только, что хорошие вещи не всегда приходится слушать из-за разницы во времени. Ведь у вас театры, концерты начинаются с 8 час., а у нас-то 12 ч. ночи и радио работает только до часу. Но я не ложусь спать до часу. Дослушаю всю Москву и засыпаю. А встаю в 7 час...
         В субботу получила в подарок помидорину и яблоко, которые привез один вернувшийся из отпуска товарищ."
         20 декабря: "В этом году я решила кутнуть и после 14 лет, хоть скромно, но отметить свой день рождения. Вчера, в воскресенье, позвала своих самых близких друзей, купила вина, заказала торт. Закуска у меня была шикарная: твои посылочные шпроты, кильки, сделала студень, пожарила рыбы. К чаю, кроме торта, были подарочные конфеты, открыла твое варенье - яблочки. Посидели очень уютно, выпили "в плипорцию". Первый тост - за именинницу - новорожденную, сиречь за меня. А второй - за тебя, моя ясочка. Как тебе сообщают о том, какая погода в Игарке, так и меня первым делом спрашивают, получила ли я от тебя письмо, здорова ли ты и собираешься ли ко мне в гости, в Игарку."
         И подошел к концу год 1951-й.
         Стопка писем за 1952 год довольно большая - 20 штук, и делится на две неравные части: 6 писем до приезда Капочки и 14 - после ее отъезда.
         Очень содержательно первое письмо, датированное 10 февраля, в нем и общая картина жизни, и тревоги, и ожидание приезда сестры, и просьбы - что привезти с собой.
         "Прости, что я тебе так редко пишу, - извиняется мамочка. - Поверь мне, что основная причина - наша старость и отсутствие физических сил. Каждое утро я встаю в 6 часов или в половине 7-го, ... включаю электрическую плитку, умываюсь и одеваюсь, пока вскипит мой чайник, убираю кровать и пью чай. Эта зима у нас из ряда вон благодатная, так что в комнате у меня совсем тепло. Съедаю кусочек чего-нибудь и еще в довольно бодром состоянии ковыляю на работу... Автобус, который ходил одно время, отменен и приходится эти два конца делать пешкодралом... Один конец иду 1 ч. 15 м. или 1 ч. 30 м. и в уме пишу тебе письмо...
         в надежде, что сегодня будет день полегче, я не так устану и все изложу тебе на бумаге. Но как только вхожу во двор своего богом спасаемого учреждения, так волна захлестывает и начинается одна забота за другой...
         К 7 часам вечера так измочалишься, что слово выговорить тяжело, а не только писать его на бумаге. К тому же и заканчивается рабочий день в большинстве случаев не в 6 часов, как положено, а в 8, а иногда и в
         10-11 часов. Сама представляешь, что здесь уже не до писем..."
         Мама благодарит людей за заботу о ней. "Если мороз или метель, - пишет она, - то меня просто не отпускают и оставляют ночевать друзья. Вот и сегодня метель-буран, в нескольких шагах ничего не видно. Пойду ночевать к своему непосредственному начальнику, старшему бухгалтеру [Я.М.Рувинский], который живет здесь с женой и двумя маленькими ребятами. Они любят, когда я прихожу, а старшая девочка пяти лет ждет от меня с нетерпением сказок на ночь."
         Обеспокоена мама тем, что учреждение, где она работает, "свертывается и консервируется", в результате чего идут сокращения. "Под угрозой, - замечает она, - была и я, что называется совсем вплотную. Остаться без работы в нашем возрасте, сама понимаешь, перспектива не их приятных...
         Беречь деньги на черный день мы никогда не умели, а сейчас учиться поздно. Значит, ложись и помирай или переходи опять на твое иждивение.
         Не знаю, мамочкины молитвы или еще какие чудеса, а главное все же хорошие люди и человеческие отношения пока меня выручали, ... в ближайшем будущем опасность миновала, и я осталась в штате. Мучило меня это обстоятельство, то есть опасность сокращения, еще и потому, что я не могла послать тебе на дорогу и, чего доброго, не состоится твой приезд ко мне. В библиотеке я не работаю уже с октября. Во-первых, нет силы зимой, а во-вторых, там изменился объем работы. Я работала через день и получала 300 рублей, а нужно было работать каждый день. Правда, платили за это уже 600 руб., но нужно вести еще работу по отчетности профорганизации, т.к. это библиотека месткома."
         Мама просит сестру ничего не покупать и не привозить, кроме "чего-нибудь вкусненького", а также сушеных грибов, изюму и черносливу,
         "хоть по малости", сухих кореньев и перцу. А главное - очки 5 для близоруких. Правда, в последующих письмах список того, что нужно привезти, расширяется. "Очень прошу купи ботики, обязательно резиновые 3, на низком каблуке, суконные здесь по грязи не годятся совсем."
         "Хорошо бы зонтик или дешевый плащ. Дожди допекают, а у меня ничего нет. Пользовалась чужим зонтом." Традиционная просьба - нитки для вышивания - мулине и крученый шелк, а также канва. Кое-что для подарков друзьям, в особенности для детей - из одежки и из игрушек.
         "И еще журнал "Работница" с выкройками и рисунками. И один-другой интересный роман. Но это, конечно, не обязательно. В Красноярске, говорят, дешевы коровы, куры и свиньи, но их можешь не покупать. Видишь, какая я дура! Даже самой стало смешно..." "Ради Бога, умоляю тебя, без всякой церемонии и рассуждений просто не выполняй то, что я тебя прошу..."
         По мере приближения времени приезда Капочки растет острота ожидания и тоска одиночества. "Самое основное, - пишет мама 1 марта, - мучает одиночество... Ведь к друзьям не находишься, и надоесть можно... Ну и сидишь, ковыряешь что-нибудь, на душе тоскливо. Разве около радио вспомнишь и театр, и дом, и тебя, и все, что минуло и кануло в вечность."
         20 марта мама подробно растолковывает Капе, как она поедет и что следует делать. Пишет, что ждут ранней весны и раннего паводка и открытия навигации. Первые пароходы выйдут из Красноярска, по-видимому, в последние дни мая или в начале июня. На это следует ориентироваться, покупая в Москве билет до Красноярска. Точного расписания для пароходов, конечно, нет и быть не может. Поэтому возможен разрыв в 2-3 дня между прибытием в Красноярск и началом навигации. На теплоходы "Сталин", "Орджоникидзе" и "Энгельс" вполне можно брать билет в каюту третьего класса. Если же "Мария Ульянова", то третий класс - плохой, можно только 2-ой, да и движется этот теплоход медленно, те три его всегда обгоняют.
         "Июня жду с нетерпением, - пишет мама 18 апреля. - Прими все возможные меры, чтобы побыть у меня подольше, обеспечь отпуск без сохранения содержания, насколько возможно... На дорогу ко мне тебе нужно минимум 8-10 дней, так же и на обратную дорогу, хотя я мечтаю отправить тебя самолетом - это 1-2 дня, максимум - три... Мечтаю, чтобы у меня ты побыла месяца полтора или хотя бы месяц... У нас начинается весна. Морозы всего 15-18 o, а днем на солнце тает... К твоему приезду будет сплошной день."
         И вот уже май. Мама просит телеграфировать о дне выезда из Москвы и вторично из Красноярска - с каким пароходом ждать. Предупреждает, что в Москве-то жарко, а от Красноярска по Енисею будет все холоднее и холоднее, а в Игарке, может, еще будет лежать снежок.
         "Очень мне хотелось бы, чтобы ты повидала перед отъездом Татьянку, - пишет мама 7 мая. - Хочется узнать, как она живет, Ведь уже переходит на
         5-й курс, еще год, и закончит Университет. Может, удачно встретишь ее, как в октябрьские дни. Хочется об этом не говорить и не думать, но что делать, если думается часто."
         Письмо от 7 мая - последнее перед приездом Капочки. Не пройдет и месяца, и на пристани в Игарке сестры встретятся и поедут в Старый город, в маленькую комнатушку, где рассказам, слезам и радости встречи не будет конца. Больше месяца мамочка не будет писать писем сестре. Они будут говорить о пережитом, настоящем и будущем, будут ходить в гости к маминым друзьям и в последующих письмах появятся новые имена, будут у себя угощать гостей привезенным из Москвы "вкусненьким", будут гулять, стараясь не думать о том, как быстро бежит время и приближается день отъезда.
         Наступило 5 июля, и мама проводила сестру на аэродром, расположенный на острове. Деньжат скопила и одолжила, чтобы Капочка побыла немного подольше и не так устала от длинной дороги. Билет на самолет помог достать друг - товарищ Давыдов, который впоследствии всегда передавал Капочке привет.
         Первое письмо после отъезда сестры от 15 июля хранит следы слез. Писала и плакала: "Десять дней собиралась и вот только осилила. Уж очень мне тоскливо и одиноко все это время, не знаю, куда себя деть и чем заняться." Рассказала, как добиралась с аэродрома на острове домой, как не могла спать, смотрела на небо, думая увидеть в облаках самолет, который улетал из Игарки. "В первый же теплый день, - пишет мама, - поеду на остров, зайду на аэродром и буду воображать, что ты меня ждешь, а я тебе несу жирную стерлядку." И спустя еще три дня: "Никак не могу успокоиться со дня твоего отъезда. Все мне кажется, что сейчас ты появишься и мы сядем с тобой рядышком в нашем купе-комнатке, будем разговаривать обо всем, о чем не договорили, будем пить чай и есть уху." (20.VII) Наконец, 31 июля: "После твоего отъезда прошел месяц, ... а я все не могу придти в себя."
         Итак, Капочка уехала.
         На следующий день после ее отъезда маме предложили работу бухгалтером в Доме младенца, на условиях в материальном отношении весьма благоприятных. Она отказалась, т.к. Дом младенца переезжал из Игарки за Ермаково, это 60 км. Непосредственный мамин начальник в Управлении Я.М. Рувинский советовал ехать, аргументируя тем, что в данный момент трудно удержаться на работе, т.к. ему предложили сократить еще две единицы.
         Мама делает попытки устроиться в местных городских организациях, т.е. в Старом городе, пусть зарплата меньше, но никуда не нужно путешествовать и не ходить в Новый город. Была, в частности, в Игарторге, где работала в 1949 году по приезде. Бухгалтер сказал, что сейчас вакансий нет, но что в августе будет иметь А.В.Белову ввиду, т.к. он о ней слышал, ему говорили "очевидно неплохо".
         Тема работы, безработицы, поисков работы, устройства будет актуальной на протяжении всех оставшихся месяцев 1952 года. Ожидая сокращения в Управлении строительством, мама исподволь продолжала искать работу.
         Была, в частности, возможность получить работу счетовода в аптеке недалеко от дома, но она не реализовалась, т.к., по словам мамы, туда вернулась их старая работница, а другую предложенную в аптеке обязанность она выполнять не могла - не по силам физически. 8 августа было оформлено увольнение из Управления строительством (несмотря на ходатайства Я.М. Рувинского), получила расчет, а на следующий день дополучила еще 500 рублей. "Разделаюсь со всеми долгами и с кассой взаимопомощи, " - пишет мама 9 августа. В Управлении она проработала около двух с половиной лет.
         25 августа мама пишет, что ей предлагали работу в Новом городе, но всего на 600 рублей.
         "Уж лучше в Старом идти на 450-500," - замечает она. И в тот же день ее пригласили на работу в Старом городе в Леспромкомбинате, куда она оформилась счетоводом на 500 рублей временно, до конца навигации. Работа комбината - сезонная, пока течет Енисей: сплав, погрузка, разгрузка. Ходить совсем недалеко, работа до 6 часов, а сверхурочная оплачивается дополнительно. Час на обеденный перерыв, можно ходить домой. На комбинате мама проработала до 20 октября. Сезон закончился и всех рассчитали и отчислили, даже старых работников. "В перспективе, - замечает мама, - пока безработная. На прожитье мне месяца на два хватит, а за это время что-нибудь подвернется небольшое. Ты, ради Бога, обо мне не волнуйся. Ведь я это разнылась потому, что не с кем посплетничать, ну а хочется."
         Спустя неделю - 28 октября - мама сообщает, что временно работает на самой старой своей работе в Игарке - в Игаторге. Работа очень близко к дому и очень жаль, что временно. Там заболел и попал в больницу счетовод-калькулятор. Как только от поправится, работа закончится. Счетовод вышел из больницы 12 ноября. Но в тот же день за мамой прислал "гонца" из Нового города Я.М. Рувинский. Он просил зайти, т.к. нашел для мамы работу.
         Работа оказалась подходящей и по своему характеру, и по условиям. Но только тоже временная - до июня-июля 1953 года, т.е. до навигации. 17 ноября мама оформилась, а 18-ого вышла на работу. "Работать, - пишет она в тот же день, - приходится опять в Новом городе, там, где квартира Рувинских, рядом. Ночевать в случае, если погода будет плохая, могу у них или у Маргариты. Так что ты, пожалуйста не беспокойся. Ну, а что будет дальше, сказать трудно. Может быть, расширится работа у Я.М., а может, пойду опять на сезонку в Лесокомбинат, а может, на тот свет. Хотя в последнее предприятие, хоть и неизбежное, пока ехать не хочется."
         23 ноября мамочка сообщает подробности о своей новой работе: "Условия на настоящий момент очень подходящие. Денег я буду получать на руки чистых 1000 рублей. Мне прожить нужно максимум 500. 300 я буду посылать тебе. Ради Бога, не ворчи, не пиши ругательских писем... Пойми, я знаю, что ты запуталась с поездкой, распутайся, тогда больше посылать не буду. Остальные 200 р. буду класть на книжку. Накоплю миллион и оставлю тебе наследство. Ладно! Работа такая будет у меня до июля. А там, будет видно. Да, главное! Ходить мне не приходится. Будет для меня лошадка, и эти два дня я не ходила пешком, а ездила. Так что ты не волнуйся. Правда, лошадка направляется не для столь важной персоны, как моя. Дело в том, что наше учреждение законтрактовало 10 подвод в Горкомхозе, конный двор Горкомхоза рядом с нашим домом, ... так что они захватывают меня по дороге в Новый город и отвозят вечером, уезжая домой. Распоряжение такое дал Глав.Бух. Видишь, как хорошо! Если придется в отчетный период или по какому-нибудь случаю задержаться 2-3 раза в месяц, могу остаться ночевать у Рув. или у Маргариты."
         Маргарита уже давно стала одной из друзей мамы, но имя ее в письмах появилось впервые 18 ноября. С ней познакомилась теперь Капочка, и мама пишет о ней, как об известном человеке. Маргарита Эдуардовна Михайлова и ее супруг Михаил Оскарович, а также две выросшие в Игарке дочери - это семья, которая и по возвращении в Москву поддерживала с нашей семьей дружеские связи. В Игарке Михаил Оскарович был на таком же положении, что и мама, а Маргарита была "вольная".
         К вопросу о работе мама возвращается и в последнем письме за 1952 год, от 29 декабря. Пишет о своем удовлетворении работой и о том, что могла бы остаться на ней и дальше, после начала навигации, но для этого нужно ехать еще севернее, что не по силам.
         Вторая проблема после работы, доставлявшая в эти месяцы беспокойство маме, были отношения с соседями Терентьевыми. Капа сама имела возможность видеть их и соответствующим образом оценить. Мама пишет лишь о некоторых деталях их поведения, точнее говоря, поведения матери семейства Елены Григорьевны и старшего сына Гены. "Сосед [Михаил Константинович] уехал в командировку в Ермаково, и мадам бесится, - жалуется мама. - Устроила мне сцену, что я вечером ее обеспокоила, ей пришлось открывать дверь в 11 часов... В азарте пригрозила, что все равно выпишет меня или сделает так, что я сама уеду... Я сказала ей только, что поживем - увидим." (15.VII) "Соседи мои по-старому, - говорится в письме от 31 августа. - Дверь сделать я еще не смогла, нет времени и деньжат лишних, а необходимо очень, т.к. все продолжается в том же стиле. Вот понадобился мне белый шелк, что ты мне оставила на бумажной катушечке. Она все время лежала в вазочке на столе у зеркала, но я ее так и не нашла. Видимо, ей понадобился. А когда я спросила, не брала ли она или ребята поиграть, - отрицает. И вообще все ополовинивается. Сейчас буду дома больше... и дверь на днях сделаю."
         Маму обижают грубость, неблагодарность, нечестность. 18 ноября она рассказывает историю с побелкой: " Взяла с меня деньги за известку и работу. Себе побелила, а мне говорит: "Известки не хватило"... Так и осталась моя комната небеленая. За воду мадам берет с меня 20 рублей в месяц и ворчит, что это мало."
         Были в этот период и другие огорчения. Были разочарования в людях: не держат слова, не выполняют обещаний, корыстны."Очень я на людей последнее время сердита, - пишет мама... -Веришь людям и не умеешь до сих пор в них как следует разбираться. Я уже не говорю о соседях, которых ты наблюдала и представляешь. Обидно, что хорошего искреннего отношения люди не ценят." Были у нее обиды и на близких за их равнодушие и невнимание.
         Переживала она и горечь утрат. Отвечая на первое Капочкино письмо по возвращении ее в Москву, мама 15 июля пишет: "Поплакала о Вас.Вас. [Василий Васильевич Скворцов скончался после длительной болезни, туберкулеза легких.] Его верно схоронили на Ваганьковском. Если еще придется там быть, то поищи могилку Анатолия. Там есть памятник. Пусть земля им будет пухом, как принято говорить о хороших людях. С Вас.Вас. у нас с тобой связаны хорошие воспоминания более счастливой нашей жизни... Как себя чувствует Зина [жена В.В.]?.. передай ей мое горячее сочувствие и пожелания пережить эти тяжелые дни спокойней. Как Олег? Ведь отец его обожал. Пусть бережет и заботится о матери. Поцелуй их от меня крепко." [Имя Анатолия упоминается в маминых игарских письмах второй раз. Первый раз оно встречается в письме от 7 мая этого же - 1952 - года. В нем говорится: "Сегодня - 6 мая - когда-то у нас был торжественный день - именины мамочки и Анатолия." Осмелюсь предположить, что это тот Анатолий Иванович, который в 20-е годы скрашивал одиночество мамы до того, как она встретила моего будущего папу Костю.]
         Воспоминания о прошлом, тоска о дорогих людях часто посещали мамочку в долгую полярную ночь, по поводу и без повода. 17 октября она пишет сестре: "Умоляю простить меня за длительный перерыв в письмах [она не писала целых полтора месяца]... Так я что-то морально сдала, так тоскую. Ничего нового, трагического не случалось и не случилось. Все идет своим путем, только так все освещено серым игарским светом, без солнца и тепла родного дома и близких людей..." Поздравляя Капочку с предстоящим праздником 35-летия Октября, мамочка с грустью вспоминает: "Даже не верится, что уже 35 лет прошло и какие мы с тобой в то время были молодые, бодрые, полные огня. Сколько уже прожито, сколько пережито, даже вспомнить страшно. Сколько людей ушло из жизни - родных, близких, знакомых. Вот ты пишешь про Убранцевых, мне так и представляется ваш тупичок, Детдом, Витенька, молодая Ксения, маленькая Галка, а скольких, скольких уже нет." (28.X) [В начале 20-х годов в детском доме "Труд и отдых" в Хомутовском переулке вместе работали Капочка, жена Виктора - Ксения и три сестры Убранцевы.]
         Но 1952 год принес маме и радость. Первая, как уже ясно, - это приезд Капочки. Вторая - это привезенные ею сведения о дочери и, наконец, дочкино письмо, полученное уже после отъезда сестры, 9 августа. В тот же день она пишет Капе: "Танечкино письмо чудное. Описывает свою командировку [я была в диалектологической экспедиции в Пензенской области]. Очень ласково пишет о тебе. Говорит, что она тетю Капочку любит, уважает и готова "ноги у нее целовать" - это подлинные ее слова - за отношение ко мне, за заботу и поездку ко мне, но тетя Капочка немножко несправедлива и сердится на нее зря, а она всего ей рассказать не в состоянии. Так же как подробно не может написать и мне, ведь много у нее такого, что невозможно написать на бумаге. Так мне ее безумно стало жалко. Письмо пишет в день приезда из командировки, еще не звонила тебе и ничего обо мне еще не знает. Письма просит писать на твое имя. Она будет чаще приезжать в Люберцы или заходить к тебе на работу. Пишет, что последнее время - т.е. с переходом, очевидно, на новую квартиру и в связи с официальным сожительством отца с новой супругой - она живет обособленно, самостоятельно и очень одиноко. Материально, видимо, тоже не очень жирно... Так за нее больно и обидно... Напугала меня своими глазами, говорит, что за последние два года у нее очень прогрессировала близорукость и ей нужны какие-то особенные цилиндрические очки...
         Пишет: "Милая мамочка, не ругай меня, особенно в первых письмах. Ну поругай уж как-нибудь после." Капочка, если бы ты только знала, как мне хочется сделать для вас что-нибудь такое, чтобы вы у меня, т.е. ты и Танечка, хоть немножко были счастливы и спокойны. Пожалуйста, пригрей Танюшу, ... Вот ведь действительно бывает, что и без вины бывают виноваты."
         Спустя неделю, 15 августа, мама вновь пишет Капе и просит ее сообщить, как она нашла Таню после командировки и каникул, просит приласкать и приголубить дочку: "Подумай, ведь детство у нее с 7 лет, вот уже целых 15 лет самое кривое, исковерканное. Ничего нет удивительного, что она замкнута и нелюдима. Сколько раз в жизни ей приходилось обманываться... А как мне одиноко, тоскливо и хочется быть с вами, один Бог знает."
         В октябре мама получила от дочери письмо с сообщением, что она собирается выйти замуж. И мама пишет Капе: "Поцелуй за меня Танюшку. Напиши, не показала ли она тебе своего Сашу. Очень хочется представить его себе."
         И вот мамино письмо от 18 ноября, переполненное вопросительными знаками. "Прихожу вечером домой, - пишет мама, - на столе твоя поздравительная телеграмма с сообщением о Танечкиной свадьбе. Не могу сказать, чтобы она меня удивила. Я уже настроилась в ожидании ее. Но все же как-то взгрустнулось, жалко, что я не с вами... С нетерпением жду твоих вестей, очень хочется знать твои впечатления, я им верю, как своим. 1)Как он внешне и по существу? Понравился ли тебе? 2) Как относится к Танюшке? и она к нему? Кто из них больше ухаживает за другим? Кто любит и кто позволяет любить? 3) Кто его родители? Был ли кто-нибудь из его родственников? 4) Каково Танюшкино хозяйство? Где они будут жить?... Ну, одним словом все, что ты знаешь сама. Как мне это хочется знать, сама понимаешь. Ведь ты там - это все равно, как я сама, и твои впечатления и отношения для меня - самые главные, как мои собственные. Безусловно, больше, чем Танинкины. Она, конечно, объективна быть не может..." Это письмо мама кончает словами: "Вот замечательно, я теперь теща."
         23 ноября мама получила от Капочки первое письмо о свадьбе, а 3 декабря - второе. В ответ она сообщает, что читала и перечитывала письма без конца, ревела в подушку, конечно, не от горя, но и не от радости, а "от своего бессилия и обиды, что так приходится переживать в одиночестве." "Первое, - пишет мама дальше, - очень я довольна, что Саша тебе понравился... Рада, что он ласковый, умненький и любит Танюшку. Ясно, что приданое у него, как я и предвидела, заключается в чемодане, манишке и записной книжке, как у порядочного студента. Но это пустяки. Они молоды и еще заработают себе на все необходимое... Так хочется, чтобы Танинка была счастлива. Главное, чтобы не сорвались ее последние усилия в Университете и государственные экзамены. Ведь здесь возможно одно из двух - или они будут помогать друг другу и все пойдет прекрасно, или будут мешать друг другу - это плоховато."
         Свадьба у меня, точнее свадебная вечеринка, была студенческая, в складчину, в университетском общежитии на Стромынке. С моих слов тетя Капа описала ее маме. В ответ мама интересовалась, "состоялось ли семейное торжество, была ли Ася, Эмма, Галочка с Анатолием, Саша с Лизой", спрашивала, как к замужеству дочери "относится отец, помог ли он чем-нибудь."
         Семейных торжеств никаких не было. Устраивать их было некому
         да и негде.
         Что касается ответа Капочки об отце, то его можно представить, исходя из сердитой реакции мамы: "Очень, очень довольна, что ты отделала "уважаемого папашу"... Хочется знать подробности, в частности, сказала ли ты о 4 рублях за газ, что потребовала его благородная супруга."
         С этого времени мама переживает уже не просто за Таню, а "за ребятишек", как идут их экзамены, как питаются, как живут.
         Декабрь 1952 года. 14 декабря у мамы день рождения, исполняется 60 лет. Пришелся он на воскресенье, а как он прошел, мама расскажет сама:
         "Утром встала, переменила белье на постели, убрала на столе, накрыла чистую скатерку, помыла пол, одним словом, привела все в праздничный вид на случай, если кто-нибудь вспомнит и приедет... Собрала белье и пошла в баню. Хорошо помылась. Зашла к Арише. Она мне подарила
         6 яичек, свежих из-под курочек, которые живут у нее на кухне, и купила для меня в колхозе сливочного масла. Я решила по утрам пить горячее молоко с маслом. Пришла домой, поставила варить щи кислые. Сходила за молоком. Одним словом, хозяйничала понемногу. Да, забыла по дороге зашла купила полбутылки портвейна для столь торжественного случая.
         Идя из бани мимо нашего нового временного клуба [в июле сгорел кинотеатр, о чем мама очень сокрушалась, т.к. "городок лишился единственного помещения, пригодного для культурных дел."], увидела объявление, что в кино "Композитор Глинка". Очень обрадовалась и взяла билет на 4 часа. Должна сказать, что получила удовольствие, какого давно не получала. Картина мне так понравилась, что я раза три от восторга принималась плакать. Обязательно сходи и напиши мне о твоем впечатлении, а главное сравни с первой картиной, которая тебе тоже очень понравилась, но которую мне не удалось посмотреть.
         Пришла домой и застала дома Петра Ник. [Вильде]. Очень обрадовалась, все же не одна. Пообедали с ним вкусно. Был омуль с картошкой, отварила свеженькую, кислые щи с мясом, свининой и чесноком. Я больше ничего не могла, а он съел еще котлетку. Выпили чайку с твоим вареньем. Посидели, помечтали о своих близких. Он пошел домой, а я прилегла отдохнуть..."
         Несколько слов хочу сказать о людях, о которых упоминается в этом письме. Ариша - это монашенка, сосланная в Игарку из-под Воронежа. Она любила маму, очень хорошо к ней относилась и помогала чем могла. Жила неподалеку. Они исполу выращивали поросенка: мама давала корм, Ариша ухаживала. В ноябре поросенка зарезали. Часть своей доли мама оставила себе на зиму, что ее неплохо выручало, а большую часть (15-18 кг) продала. Об Арише в маминых письмах говорится по-доброму еще не раз.
         Петр Николаевич Вильде уже упоминался в письмах - и прямо, и косвенно. Он отец той милой девушки Норочки, которая год прожила с ним в Игарке, работала вместе с мамой и опекала ее. Потом она уехала, и П.Н. остался один. Летом 1952 года ожидал приезда на этот раз жены и сына, но поездка не состоялась - не было денег. Мама ему очень сочувствовала и писала Капе: "Вильде нездоров, простудился. Семья его, видимо, не приедет. Трудно с деньгами. Мне его очень жалко. Мужик хороший, а все мы здесь как неприкаянные." С Петром Николаевичем можно было поговорить по душам, и мама любила, когда он заходил, благо жил неподалеку. "Два раза, - пишет она, - заходил Вильде. Я угостила его обедом, вскрыла кильки, они оказались так хороши, что мы вдвоем съели почти всю коробку... Если будешь посылать посылочку, то, пожалуйста, прошу, вместо чего угодно, пришли две коробки. Они, как говорится, могут отнять от смерти."
         Тема посылок в письмах сохраняется. Они идут по почте и с оказиями из Москвы и изредка из Игарки. Мама все время просит сестру не посылать посылок, но понимая, что та все равно будет это продолжать, делает заказы. Причем просит того-другого не только для себя, но и для друзей. А потом сокрушается: "Очень меня беспокоит, что ты опять замучилась с этими посылками, главное на 90% для людей. Действительно, дуры мы несусветные и верно останемся такими по гроб жизни." После отъезда из Игарки и до конца года Капочка послала три посылки. Третья пришла под Новый год,
        
         и мама была "поражена и изумлена" теми "вкусностями", которые получила. "Сейчас сижу за столом, - пишет она, - пью чай с халвой и тортом и строчу тебе это письмишко... А послезавтра высылаю тебе авиапосылку. Ты не ругайся. Я выиграла 200 рублей, а чтобы не истратить их незаметно, поспешила приложить их к полученной зарплате и послать вам с дочкой новогодний, а дочке к тому же именинный подарок... Тебе посылаю теплый платок,... ведь он тебе не будет лишний, а также темный с красненьким креп-жоржет. Материал светлый и комбинашечку - Танечке. И вышитую наволочку отдай ей, а сделать еще салфеточку не успела, пришлю в следующий раз..." Это письмо от 29 декабря, а в ноябре мама посылала с оказией пару омулей и запрашивала Капу: "Как доехали омули? Жалко, что мало. Может будет еще оказия. Постараюсь прислать побольше и получше." Тогда же она высылает сестре и деньги: "Посылаю тебе 300 рублей. 200 - тебе лично, а 100 - Танюшке на твое усмотрение, отдай ей сотню или купи ей, что хочешь."
         В последнем письме за 1952 год (28.XII) есть такой абзац:
         "В следующем письме пришлю тебе проекты справок, какие мне нужно, чтобы подписал Н.В. Хочу посоветоваться с нашим юристом, а он сейчас болен. Будет через несколько дней." Я предполагаю, что это - первые шаги мамы в попытках попробовать добиться если не реабилитации, то, по крайней мере, выезда из Заполярья. У них с Капочкой в Игарке этот вопрос обсуждался, и неоднократно, да и среди друзей и знакомых проблема это была актуальной. Н.В. - это Николай Васильевич Мордовин, крупный инженер-строитель, друг с дореволюционных лет и до последнего дня жизни, товарищ-коллега по работе с 1914 по 1919 год в Управлении постройки железнодорожных линий Общества Московско-Казанской железной дороги. Я знаю, что в 1955 году он писал на маму характеристику в комитет партийного контроля при ЦК КПСС (не будучи сам членом партии). По возвращении мамы в Москву был частым гостем в нашем доме. Человек высокой культуры, большого личного обаяния.
         Закончу "обзор событий" 1952 года метеорологической справкой.
         17 июля: "У нас после твоего отъезда все время холодно. Я в Новый город два раза ходила в ватном пальто. Все время дует северный ветер." 15 августа: "Холодно, дожди, хожу в ватном пальто." 17 октября: "У нас зима настоящая, снегу на метр, мороз 15o". 25 ноября: "У нас 49 o." 16 декабря: "С 7 по 14 ночевала дома только один раз, т.к у нас были очень сильные морозы - до 54 o... Ночевала у Рувинских." 28 декабря: "Зима у нас этот год очень суровая, сравнения нет с прошлым годом. С половины ноября и почти весь декабрь мороз был почти каждый день ниже 45o.Доходил до 55 o.
         Не знаю, как будет январь. Зато может лето будет немножко лучше и хоть немножко пригреет солнышко."
         Январь 1953 года был не очень суровый по игарским меркам, хотя сказывалась уже и привычка. Когда -30 o, маме кажется совсем тепло. О своей зимней экипировке она сообщала, что купила платок в клетку, похожий на плед, только меньше и мягче, одевает его на шапку под шубу, что починила валенки и что выручает муфта.
         Новый год мама встречала у Михайловых, тихо, по-семейному. За "вкусным столом" было 6 человек: семейство Михайловых (папа, мама и две девочки), мама и приятель "с бутылкой шампанского". Зажгли елку и просидели до 5 часов утра. Мамочка была в новом платье, которое "всем очень понравилось". А на Рождество ее пригласила в гости Ариша. "Она, дай ей Бог здоровья, очень за мной ухаживает", - пишет мама, для
         которой внимание и душевное отношение окружающих были в тех условиях жизненно важны. Заметно ухудшалось здоровье, уходили силы, временами невыносимым становилось чувство одиночества.
         Мамины письма за 1953 год почти все начинаются с извинений за непривычно длительное молчание. Есть перерывы на месяц, полтора, два и даже три. Основная причина - усталость, нездоровье. Болит сердце, желудок, печень, кишечник, нет аппетита, нет сил. Самочувствие, как и вся окружающая обстановка, не может не сказываться на настроении. В письмах 1953 года есть трагические строки, несмотря на всю мамину стойкость и самообладание, 27 февраля она пишет: "А самое главное, у меня пропал вкус к жизни. Ничего, ничего решительно не хочется, ничто, ничто не интересует. Я знаю, что это очень нехороший признак, но что поделаешь, верно живучести и терпению человеческому тоже есть предел". Такое настроение то усиливается, то ослабевает в зависимости от внешних обстоятельств.
         Очень сильно подействовала на маму смерть Сталина, вообще-то неожиданная. Это было потрясение. Отреагировать она не могла открыто. В ее письме от 10.III Есть недомолвки и намеки, дипломатические словесные обороты. Уже будучи в Москве, вспоминая Игарку (что она, кстати, не любила делать), так лаконично выразила свое отношение к событию: "Родилась надежда на перемены, на возвращение". Но тут же добавляла: "Однако на протяжении нескольких месяцев улучшения не наступало, а наоборот - гайки затягивались еще туже". Это объясняет и колебания настроения - от надежды к подавленности и обратно.
         Вот что писала мама 10 марта:
         "Прости, что задержала тебе телеграмму и письма. Как-то в связи с тяжелыми траурными событиями было неудобно итти на почту с этой телеграммой. На душе мучительно тяжело, так хотелось бы быть поближе к вам, пожить эти дни вместе с вами. Вспомнились такие же дни января 1924 года, было страшно и тяжело, но было все непосредственно, с участием и доверием всех, а сейчас чувствуешь на каждом шагу, что ты отщепенец. Даже выступить с тем искренним чувством, какое перевертывает всю душу, невозможно, это поймут или как лесть и страховку, или даже еще хуже. Так и стой, как дура, глотая слезы.
         Воображаю, что делается у вас в Москве... и миллионы людей, которые бесконечной лентой проходят мимо гроба, стараясь запечатлеть выкованные мировой историей черты. Так тяжела несправедливость, что не участвуешь в этом потоке... Знаешь теоретически точно, что пути истории закономерны. История идет... твердой поступью, и нет в мире никакой силы, чтобы эту поступь остановить. Знаешь это умом, знаешь, а все же хочется знать, как новый рулевой, новый капитан поведет этот грандиозный корабль по бурному морю истории. Корабль крепкий и стойкий бури вынесет, камни и мели обойдет. Так хочется думать и видеть, когда он выйдет в спокойное море и засветит ему яркое светлое солнышко мира, прекрасного будущего справедливости, радости, бодрости. Уж если нам не дождаться этого времени, хоть бы будущее поколение Танюшки, Васютки, Павлушки пожили бы лучше, чем мы, хотя бы они воспользовались результатами трудов, жертв и крови нашего поколения.
         Великий Сталин говорил, что законы исторического развития так же непреложны, как и биологические законы природы, нужно только их знать и умело направлять, чтобы желаемые результаты были полнее, ярче, скорее. Чтобы снять урожай, нужно засеять поле, нужно, чтобы семена дали зеленые ростки, ростки должны цвести, а цветы дать полные плоды - новые семена.
         Это - закон, но ведь от хорошего агронома зависит, между прочим, чтобы во-время вспахать, во-время посеять, во-время дать хорошее удобрение, влагу. А от рабочих зависит вспахать глубоко и землю разрыхлить, удобрения раскидать ровно и урожай собрать без потерь. Поправочных моментов во всем этом много...
         Ты не сердись, что я так расфилософствовалась. Я даже сейчас не знаю, пошлю ли я тебе это письмо. Мне так тяжело и одиноко, так хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями, надеждами, а не с кем. Вот я и беседую с тобой, моя родная. Хотелось бы поговорить с Танинкой, узнать ее думы, впечатления, настроения, да ей сейчас ведь есть с кем посоветоваться, помечтать, поговорить..."
         Заканчивая это письмо, в котором затронуто много и других, личных, вопросов, мама просит Капочку найти полчасика времени и силенок и написать, как выглядела и как чувствовала себя в эти дни Москва. "Вчера, в день похорон, - замечает она, - я отчета по радио не слышала, т.к. на работе у нас нет репродуктора, а уйти куда-нибудь послушать было неудобно. Сегодня утром опоздала на работу, т.к. слушала речи Маленкова, Берии и Молотова".
         Смерть Сталина и надежды на избавление. Они оживали и угасали, их питали и официальные сообщения и слухи. Жители Игарки, как и повсюду, были взволнованы объявленной амнистией. Она практически не затронула лиц маминой "категории", как она называла осужденных по 58-й статье. Но тем не менее. 6 апреля мамочка пишет: "Хочется написать тебе много, но не знаю, с чего начать и о чем все-таки написать. Будем надеяться, что еще увидимся в жизни. Хочется верить и страшно. Во всяком случае тебе узнать об этом легче и проще. Думаю, что добрый совет на этот счет даст Ник. Вас. (Мордовин). Он всегда в курсе дела. Несомненно, что прямо это касается Смарагды и хоть немножко она вздохнет. Рада за нее очень!"
         Смарагда Аргильевна Уколова - мамин друг со времен Краслага, Решет, гречанка по происхождению, жена известного московского врача Владимира Васильевича Уколова. В 1949 году, освободившись из лагеря, она не была подвергнута вторичному аресту и ссылке, но в Москве ей жить было запрещено. Она много лет скиталась, наезжала в Москву, скрывалась. И в 1953 году по своей статье попала под амнистию. В последующих письмах мама продолжала беспокоиться за нее, интересовалась ее судьбой, здоровьем, благополучием. А тетя Капа в Москве навещала Уколовых. В мае того же, 1953 года, в Москву ездила тяжело заболевшая в Игарке М.Э. Михайлова (Маргарита), и мама просила сестру сводить Маргариту проконсультироваться с В.В. Уколовым.
         А в апрельском письме мама делится также своими планами и просит совета: "Если не будет общего разъяснения об изменении моей судьбы, то буду писать в соответствующие органы (куда? посоветуйся, с кем можно, и ты) индивидуальное ходатайство, ссылаясь на возраст и состояние здоровья. В конце концов, если не с тобой, то поближе все же, может, дадут жить. Жду от тебя весточек. Я стараюсь и настраиваю себя быть терпеливей. Хватит всяческих переживаний. Да и требования наши стали скромнее". "И все же, - замечает мама, - я решила последовать твоему совету и беречь деньги на дорогу к вам".
         После майского письма, в котором мама выражает, в частности, надежду, что С.А. Уколова уже живет дома, наступает в переписке большой перерыв. Вызван он, в первую очередь, переездом на новую квартиру, что потребовало, конечно, больших хлопот, но и очень радовало маму. Во вторую очередь, причиной перерыва была растерянность, неопределенность, неуверенность в будущем. 18 августа мама писала:
         "Все живут надеждой выехать отсюда, но что-то все это затягивается. Это тоже одна из причин несколько нервного и неудовлетворительного состояния. Правда, события развертываются неожиданно и уж не знаешь, кому писать. Поэтому я думаю, что и писать не стоит. Если что будет, то будет в общем так сказать объеме, для какой-то категории лиц, а отдельно, индивидуально едва ли можно что сделать, на что надеяться..."
         Проходит еще три месяца. События в Москве, ликвидация Берии все еще не приносят никаких серьезных перемен в Игарке и других подобных местах, хотя какие-то сдвиги есть. "Настроение тяжелое, - жалуется мама 15 ноября, - мучает безысходность. Ведь если бы были средства, можно было бы рискнуть перебраться пониже, на юг. Сейчас довольно легко по возрасту и здоровью разрешают спускаться поближе к железной дороге. Это было бы и в климатическом отношении лучше и приехать ко мне подешевле. Но ведь поехать в незнакомое место без связей - рискованно. Работу получить в моем возрасте и общественном положении без знакомых очень трудно. А здесь все же хоть есть друзья, которые помогут так или иначе, даже хоть похоронят по-человечески". Спустя несколько дней (21.XI) мама пишет: "Так хочется пожить хоть немного без этой душевной тоски, тревоги и одиночества. Ведь скоро 16 лет, как я мучаюсь сама и являюсь источником страдания для вас. Бедная мамочка сколько пережила, папа не мог никак представить, что же это случилось, а уж про тебя и говорить нечего. За это время ты не вдвое, а вдесятеро тащила на себе все невзгоды и тяготы.... Но все же будем надеяться, что все идет к лучшему и, может, мы поживем хоть на старости лет поспокойнее и порадостнее".
         После этого письма прошла еще неделя, и вновь грустная констатация: "Относительно того, чтобы мне - к тебе что-то ничего не слышно. Все замолкло, как будто о нас все забыли", хотя "ведь теперь на вас весь мир смотрит и Москва вообще, верно,
         ожила". (27.XI)
         Судя по всему, Капочка советовала маме все же что-то кому-то писать, на что мама отвечала: "Относительно моих писаний Ворошилову и др. не думаю, чтобы что-нибудь получилось. Знаю, что пишут многие, верно, затопили своими писаниями, но положительных результатов пока нет. Во всяком случае попытаюсь. При оказии пошлю в Москву". (30.XI) И еще: "Что касается разных писаний, конечно попытка - не пытка и спрос - не беда, но знаю, что до сих пор ни одного случая, увенчавшегося успехом, у нас не было..." (19.XII)
         Параллельно с надеждами, разочарованиями и опасениями, связанными с происходившими после 5 марта переменами, шла повседневная жизнь со своими заботами, трудностями, редкими удачами и радостями. Двумя болевыми точками, объектами постоянной тревоги для мамы оставались сестра и дочь. Для Капочки эти 16 лет были наполнены непрерывной заботой о Нюшечке, что было связано и с огромным психологическим напряжением и с материальными тяготами, да и возраст - недалеко до 60.
         Она устает, болеет. Мама не только переживает за нее, но и хоть немного старается помочь. 30 января пишет Капе: "Во вторник перевела тебе 500 р. телеграфом. Верно, ты уже их получила, выругалась и назвала меня разными ласковыми именами. Не ругайся, родненькая, мне так хочется тебе хоть немножко помочь. Знаю, что ты зашилась с долгами. Ну вот хоть частью расплачивайся". О переводе денег сестре мама сообщает еще не один раз.
         В январе-феврале тетя Капа болела и мама долго не получала от нее писем. "Уж твердо знаю, - пишет она 23 февраля, - если нет писем, значит ты больна. Вот и
         сегодня прихожу и вижу письмо, обрадовалась, слава Богу, читаю и убеждаюсь, что мои опасения и беспокойство ненапрасны... Так хотелось бы быть с тобой, поухаживать за тобой, согреть, обнять, расцеловать... Как ты себя чувствуешь сейчас? Пригодился ли тебе присланный мною теплый платок? Укутывайся потеплее. Не выходи раздетая и раскрытая. Что это за безобразие, что твои ушки второй раз тебя подводят..."
         Сестры хорошо понимали друг друга. 24 марта, получив от Капы письмо, связанное со смертью Сталина, мама констатирует: "... до чего мы родные, до чего даже на таком расстоянии думаем об одном и том же. Чуть ли не в этот же день я писала письмо тебе, которое ты уже наверное получила". 16-летняя переписка сестер заслуживает, конечно, большого внимания даже просто как факт душевной человеческой близости. Очень жаль, что не сохранились письма Капочки в Решеты и в Игарку. Несомненно, что они были не менее интересны, чем мамины, с точки зрения истории, а также как проявление тех душевных качеств, которые стали столь дефицитными в современном обществе. "Лекарство мое, - писала мама 5 мая сестре, - твои письма. Ты избаловала меня их теплотой, точностью и максимальным количеством. Знаю, как ты на этот счет аккуратна, и вдруг нет писем неделю, другую, целый месяц. Понятно, что в беспокойную голову лезут всякие ужасы и страхи..."
         В октябре Капа была в санатории в Литве, и мама требует у нее подробного отчета: "Как ты подлечилась, как себя чувствуешь, как отдохнула? Как выглядишь? Как тебе понравился санаторий? Как выглядит Ковно (Каунас)? Верно, все же хуже Риги? Я в Ковно не была. Но представляю, что Рига культурнее, красивее и аккуратнее. Латыши чистоплотны, а литовцы довольно неряшливы". Капочка отчиталась о своем отпуске, и мама довольна, что их сравнения Риги с Каунасом совпадают, что здоровье сестра подправила, хотя "ждать такого состояния, как 15-20 лет назад, не приходится".
         Вторая болевая точка для мамы - дочка Таня, вернее теперь уже "ребятки". Они присутствуют практически в каждом письме. После поездки в Игарку у тети Капы установились со мной регулярные отношения. Отступала моя болезненная отчужденность, заглушался страх, и я даже осмеливалась писать маме. Жизнь была непростой. Никуда не уйдешь от семейных обязанностей и материальных трудностей, от занятий в читальных залах (в 6-метровой комнатушке для двух студентов места не хватало) и работы над дипломом. Шел второй семестр 5-ого курса, была реальная надежда поступить в аспирантуру. Мама понимала наши проблемы, переживала за нас.
         "Ребяток поцелуй, - пишет она 14 января. - Сходи, пожалуйста, разок посмотри, как хозяйничает молодуха. Где они обедают? Не собираются ли в гости в Рязань? Закончили ли свои экзамены? Какие взяли темы для дипломных работ? Поцелуй их от меня крепко". Вопрос о Рязани неслучаен. Александр Косоруков приехал учиться в Москву из деревни Дубровка Муравлянского района Рязанской области. В деревне у него оставалась мама Анна Ефимовна и две сестры - Антонина (Тонечка), старшая, только что окончившая школу, и Галина, младшая, пока еще школьница. Отец Александр Павлович, прослуживший в армии всю войну, вернуться в деревню не захотел и жил в г. Соликамске на Урале, связав свою судьбу с другой женщиной. Семье он регулярно помогал. После окончания Университета в 1953 году мы с Александром один летний месяц провели в рязанской Дубровке. В январе 1953 года это были еще только планы.
         Новый год тетя Капа и я с Александром встречали у Скворцовых, было по-домашнему тепло и уютно, сообщили об этом маме. "Получила от тебя письмо с описанием, как праздновали Новый год, - пишет она Капе. - Прочла с таким ясным представлением всей картины, даже слюнки от зависти потекли. Так безумно захотелось побыть с вами... За вас счастлива бесконечно... Поцелуй и обними за меня Танечку и Сашу. Зная твою требовательность, очень, очень счастлива, что он тебе нравится..." (26.01) Мама радуется, что у Капы и Тани установился "контакт".
         "Ты просишь, - пишет она 30 января, - чтобы я не предъявляла претензий к Танечке. Честное слово, даже не думаю и вполне, на 100 с лишним процентов, удовлетворена, что она бывает у тебя и живете вы дружно... Ты не думай, что я эгоистична и не учитываю всей обстановки. Я тебе много раз говорила и писала, что для меня вполне достаточно твоего в ней участия и вестей от тебя, так что ты меня не пили..."
         В письме от 19 февраля мама сообщает, что получила длинное письмо от дочки обо всех учебных, хозяйственных и личных делах: "...Дай Боже только, чтобы все у нее шло благополучно и счастливо. Напишу ей длинное письмо, а ты за меня ее крепко поцелуй... Но я надеюсь, что еще приеду в Москву, в Люберцы, еще посмотрю на Таньку, а может быть и на какого-нибудь шлепоносенького внученка..." В заключение мама просит сфотографироваться втроем - Капа, Саша, Таня - и прислать ей фотографию. В альбоме такая фотография есть.
         Март, апрель, май 1953 года были насыщены событиями, которые, как уже было сказано, очень волновали маму. В этот период произошла серьезная, мягко говоря, неприятность и у Тани. Ее приятельница Валентина О. донесла (кому точно, я не знаю), что Т. Кудрявцева - дочь "врага народа" и что она скрыла этот факт при поступлении в МГУ. Я не могла себе представить, что побудило В.О. сделать это. Позже меня уверяли, что нужна была вакансия для поступления в аспирантуру ее будущего мужа Юрия М., а вакансия могла появиться, если убрать с дороги Кудрявцеву. Так это или не так, я точно не знаю, но Ю. М. был рекомендован для поступления в аспирантуру. А для Кудрявцевой все кончилось ужасным комсомольским собранием и строгим выговором по комсомольской линии с занесением в личное дело. Оставалось благодарить судьбу, что не исключили из ВЛКСМ и не лишили диплома об окончании Университета. Правда, место в Ленинской библиотеке, куда меня направили по распределению, оказалось несуществующим, и работу пришлось искать самой. Устроилась внештатным преподавателем русского языка иностранцам - студентам и аспирантам, преимущественно корейцам, в 1 Медицинском институте (на Моховой). Какое-то время был без работы и Александр.
         Маме сообщили об этом несколько позднее, и она отреагировала на случившееся в письме Капе от 18 августа: "Очень я счастлива, что ребята к тебе хорошо относятся и ты ими довольна. Тяжело мне было до последних пределов, что им пришлось пережить и сейчас еще в значительной степени переживать ненужные осложнения из-за того, что от них совсем не зависело, и за вину, в которой они не виноваты. Я готова была лучше умереть, чем служить причиной для этих осложнений и переживаний. Неужели это еще будет продолжаться? Надеюсь все же, что все пройдет и прояснится. Так хочется знать, как... у них сложатся дела. Карточку я получила. С. Мне очень понравился, дай Бог им счастья и радости..."
         Еще два замечания в связи с этой историей. Первое. Таких комсомольских собраний и персональных дел было в те месяцы на филологическом факультете несколько. Однако всем пострадавшим дали доучиться. Мой "позорный поступок" принадлежит прошлому. Добавлю ко всему сказанному лишь один факт для характеристики тех прошлых времен. Когда шла подготовка комсомольского собрания с моим персональным делом, в партком филологического факультета вызвали моего отца.
         С ним провели строгую беседу на тему: вы плохо воспитали дочь. Что сказать? И здесь можно благодарить судьбу, что отца вызвали в партком филфака, а не на Лубянку и что это была беседа, а не допрос с пристрастием.
         Второе замечание. Я лично после всего этого, несмотря на все потрясения, испытала определенное облегчение. Не нужно было ничего скрывать и таиться. У некоторых это чувство страха не проходило еще очень и очень долго. Так, недавно, то есть полвека спустя после описываемых событий, одна моя сокурсница рассказала мне, что ей бы тоже не миновать тогда комсомольского и прочего разбирательства, если бы она была такой же доверчивой дурочкой, как я. Дело в том, что она о сокрытии аналогичного "факта своей биографии" не сказала тогда никому, донести поэтому не мог никто и персонального дела не было. Тем не менее боялась она еще очень долго.
         Но вернемся в 1953 год.
         Мама продолжает тосковать и беспокоиться, старается хоть чем-нибудь помочь, собирается послать ко дню рождения дочери телеграмму, а если выйдет, то немножко деньжат - рублей 300. Просит Капу истратить 150 на себя, а на 150 купить Тане что-нибудь по своему усмотрению, может быть, чашки, тарелки, ложки. "Мне хочется, - пишет мама 26 октября, - прислать что-нибудь Саше, только не знаю его вкуса и потребностей. Может быть, ты подскажешь".
         Постепенно острота беспокойства за "ребяток" сглаживается. Оба как-никак работают: Таня в 1 Мединституте, Саша - в ВОКСе, куда его рекомендовала наша университетская преподавательница чешского языка Александра Григорьевна Широкова.
         "За ребят более или менее спокойна, - делится мама с Капочкой 5 ноября. - Пусть устраиваются. Они молодые, еще полны жизни, энергии, образованы, неглупы. Нельзя требовать, чтобы все было гладко и жизненный путь был усыпан розами. Мы знаем, что и шипов много, даже когда кругом розы".
         Между тем в это время произошли перемены к лучшему у меня. В октябре 1953 году я получила по почте официальное приглашение зайти в ТАСС на предмет устройства на работу. В этом весьма, как я была уверена, казенном учреждении со мной очень любезно побеседовали, устроили экзамен по языку, дали заполнить анкету (со всеми вопросами о родителях и собственном прошлом - не привлекалась ли, не состояла ли и т.д.) и сказали, что о результатах сообщат. К этому делу я отнеслась совершенно спокойно, так как была уверена, что ответ будет отрицательный, к тому же я себя не видела в той области деятельности, которой занимался ТАСС. Единственно, что было бы хорошо, это постоянная работа, а не временная - внештатная, как в 1 Мединституте. Прошел ровно месяц, и вновь по почте я получаю извещение о том, что 23 ноября 1953 года я должна выйти на работу в ТАСС, в Редакцию радиопрослушивания. Но мама обо всем этом узнала лишь в декабре.
         С весны 1953 года маму тревожила судьба младшего брата - Александра. Тогда он ненадолго приезжал в Люберцы, где с лета 1951 года жила его семья, и мама спрашивает Капу о нем почти в каждом письме. Она интересуется, какие у него планы и возможности, как он решил - брать Соню и ребят с собой или они еще останутся в Люберцах, как учится и в какой класс переходит Павлик. В письме от 10 марта звучит обида: "Вспоминает ли Шура обо мне? Скажи ему от моего имени, что не грех был бы ему хоть изредка вспомнить обо мне, хоть 3-4 раза в год". 6 апреля вновь спрашивает: "Как же Шура? Когда уезжает? Один или с семьей?" Обстоятельства сложились так, что дядя Саша вынужден был уехать один - военная служба, дисциплина, не задержишься, а у Павлуши еще продолжались занятия в школе. Семья выехала позже, и уже не на Сахалин, а на материк, в Новосысоевку, недалеко от Арсеньева, в 250 км от Владивостока по железной дороге. В ноябре мама писала, что рада за Шуру, который, "конечно, счастлив, что жена и ребята с ним". Только Павлушку она жалеет: "Опять его оторвали от школы. С этими переездами уже в какую школу по счету он попадает!"
         Интерес к младшему и среднему поколению Галкиных у мамы постоянный. Она все время спрашивает о Васятке, который в 1953 году заканчивает школу, уточняет у Капы, когда у него день рождения, чтобы послать поздравительную телеграмму. И даже пишет ему нравоучительное письмо о пользе труда и знаний. Советует, если не удастся поступить в институт, продолжить учебу в техникуме. "Я очень рада, - пишет она, - что Василек доволен и тронут моей телеграммой и письмом, может, когда-нибудь и вспомнит мое хорошее искреннее к нему обращение и подумает о дальнейшей своей жизни и поступках". В ноябре мама тревожится: "Неужели до сих пор ничего не делает Васятка? Когда ему призываться? Может, на военной службе его немножко вымуштруют и вылечат от сна и лени..."
         Мама спрашивает и о Саше Берзине (сыне брата Алексея и Эммы) и его жене Лизе, интересуется, работают ли они. Спрашивает о Викторке, Галином сыне, который, "наверное уже большущий, скоро учиться пойдет".
         И тоскует мамочка, что все эти близкие, родные, дорогие люди - далеко. А рядом - чужая Игарка.
         В ее игарской жизни в 1953 году заметным радостным событием стал переезд на другую квартиру и избавление от соседей Терентьевых, попортивших ей немало крови. Уже в январских письмах за 1953 год она пишет о планах и теоретических возможностях переезда, надеясь на помощь друзей и знакомых, в частности П.Н.Вильде и Ариши. В мае планы становятся более реальными: "Очень вероятно, что в ближайшем будущем я перееду в Новый город в отдельную комнатку недалеко от квартиры Маргариты". А 18 августа мама пишет: "...переехала на новую квартиру. Счастлива до последних пределов. Сама знаешь, что условия были не блестящие, а тон и настроения - ужасные, даже в твоем присутствии. Зимой мадам меня изводила и обирала до последних пределов. Слава Богу, без особых скандалов, хотя и довольно курьезными объяснениями и счетами по амортизации и за разные услуги, за неудобства, доставленные мною, вплоть, кажется, до моего дыхания, которым я отравляла ей воздух, все же, слава всем святым, мне удалось устроиться с жильем".
         До переезда на новое место мама два месяца (видимо, это июнь и июль) жила в квартире Маргариты Эдуардовны Михайловой, которая ездила в Москву для консультации с врачами. Мама получила квартиру в Новом городе в доме почти напротив Михайловых. Она подробно рассказывает Капочке о своем новом жилище. Это - отдельная однокомнатная квартира, одна из четырех в этом небольшом доме. Расположена она так, что только одна стена холодная с окном на фасадной стороне, две другие - общие с соседним жильем, а выход - в сравнительно теплый коридор. Надеется, что зимой будет тепло, тем более, что дров запасла много. Печка хорошая, с плитой. Воду возит водовоз. Мама рассчитывает, что со светом, радио, водой и чисткой уборных квартира обойдется в 70 рублей в месяц. Плюс 30 рублей тому, кто наколет и сложит дрова. В целом это не дороже, чем стоила комнатушка у Терентьевых в Старом городе, а если учесть, что воровать никто не будет, то - дешевле. Довольна она и тем, как обставила комнату. В учреждении, которое ликвидировалось, по низкой цене купила кровать с сеткой, стол круглый, 4 стула и шкаф.
         Мама радуется, что у нее очень хорошие соседи, особенно одна семья, маленькая, только муж и жена. Она приехала к мужу, который в таком же положении, как и мама. Зовут ее Любовь Андриановна. "Она ничего не дает мне делать, - пишет мама 5 сентября.- Когда привозят воду или нужно принести дрова, убрать коридор, то я лучше не подходи. Письмо, которое получила без меня, принесла мне на работу. Знаю, говорит, как вы его ждете. Если что-нибудь печет или сготовит повкуснее, обязательно тащит мне. Я здесь немножко, чуть-чуть заболела, видно грипп, так они с Маргаритой наперебой меня кормили, поили и на меня орали по очереди, чтобы я не смела вставать..." Спустя полтора месяца мамочка вновь пишет слова благодарности Любови Андриановне: "...когда задерживаюсь на работе, то и печка у меня вытоплена. Соседка не работает и очень за мной ухаживает. Очень симпатичный, интеллигентный человек..." 20 ноября она рассказывает о соседке более подробно. Ей 50 лет. У нее жива мама, которой 75 лет, живет в Николаеве. Есть дочка, работает преподавательницей истории, замужем, муж еще студент, кончает в этом - 1953 - году. "Семья в нашем стиле и духе, - пишет мама. - Жизнь тоже разбитая. Только и волнуются друг о друге. Нет долго писем, так же, как и мы, придумывают разные страсти..."
         В 1953 году было у мамы достаточно волнений из-за работы. В начале года возникли опасения, что учреждение, в котором работала мама, закончит свою деятельность в Игарке не в июле, как предполагалось, а в феврале или марте. Это означало бы остаться месяца на 2-3 без работы, так как до навигации жизнь в Игарке замирает. А с началом навигации объем работ в городе растет и люди меняются. Те, которые не связаны обязательным пребыванием в суровых краях, уезжают, и появляются рабочие места.
         19 февраля мама сообщает: "Пока мое положение без перемен. Работаю по-прежнему. Долго ли? Не знаю. Может месяц, может два, может три. Мой начальник меня уверил, что он сделает все возможное, чтобы удержать меня до последних пределов. А в крайнем случае предлагает ехать с ними в Дудинку - Норильск, аэродром "Надежда". Тебе эти названия уже несколько знакомы. Может и поеду. В конце концов, не все ли равно, где умирать, в Игарке или в Дудинке..." К вопросу о Дудинке мама возвращается в следующем письме, от 27 февраля: "Я тебе писала, что мне предлагают поехать в Дудинку, это на 250 километров севернее, где аэропорт "Надежда". Я здесь беседовала со знающими и там жившими или бывавшими людьми. Ну, как всегда, одни говорят одно, другие другое. В общем все-таки ехать не советуют, т.к. хоть и 250 км, но все же заполярье сказывается острее. К тому же там жилищный вопрос и питание тоже сложнее. Все это было бы пустяки, если бы, во-первых, ...не возраст, а во-вторых, ...если бы я могла, поехав туда и посмотрев, в случае, если не понравится, вернуться обратно, а то ведь в моем положении это невозможно. Туда, конечно, выпустят, это на север, а обратно фига с маслом - не уедешь". Вот эта причина, замечает мама, и останавливает, хотя работа в данном учреждении привлекательна - она стабильная, не временная и прилично оплачивается.
         В письме от 10 марта мамочка вопрос о Дудинке совсем закрывает: " Выезжать в Дудинку раздумала, никто не советует забираться еще холоднее и тяжелее. Думаю, что с помощью друзей работу какую-нибудь найду, не на 1000 руб., так на 450-500. Мне хватит, вам только не смогу ничего сделать, а забота у меня - только бы тебе не сесть опять на шею".
         Спустя пару недель, 24 марта, мама продолжает работать и сообщает: "С работой у меня пока по-старому, что будет в апреле, не знаю. Особенно меня это не беспокоит, т.к. в крайнем случае месяц отдохну без работы, а в мае, июне опять пойду в Лесокомбинат, там сезон, работа до октября будет..."
         Но этот план не осуществился, и мама в августовском письме (18.08), перед которым был в письмах трехмесячный перерыв, пишет: "Сейчас буду писать тебе чаще, т.к. немножко пришла в себя и отдыхаю. Учреждение, где я работала, закончило свое существование и я пока свободна. Очень было много работы, я страшно уставала, это одна из причин, почему не в состоянии была тебе писать. Сейчас пока я безработная, но ты, ради Бога, не беспокойся. Месяца 2-3 я смогу спокойно прожить без работы, а там будет видно. Пока здесь Як. М. Рув. [Яков Моисеевич Рувинский], думаю, что он меня как-нибудь пристроит. Маргарита тоже пока без работы, а условия работы М.О., ее мужа [Михаил Оскарович Михайлов], далеко, конечно, не так блестящи, как были..."
         Не прошло, однако, и трех недель, как мама 5 сентября сообщает, что временно работает в Ликвидкоме - ликвидирует то учреждение, в котором работала три года. Помог, конечно, Як. М. Рув., которому мама очень благодарна и сожалеет, что весной 1954 года он с семьей собирается уезжать.
         А в октябре мама уже работает бухгалтером в местной кооперации - рыбкоопе. Радуется, что от дома 10 минут ходьбы. "Отношение, - пишет она 26 октября, - пока очень хорошее. Правда, зарплата, как тебе известно, в кооперации не дюже - 550 руб. Но с меня хватит". Работа по трудовому соглашению до 1 февраля 1954 года. "Я большой работы и ответственной не хочу и не могу вести. Если останусь на этой работе, то буду понемножку калькулировать и выписывать фактуры, мне уже всяческая инициатива и активность не под силу..." (30.XI) И все же вновь повышение по службе. С декабря 1953 года мама работает в своем учреждении претензионистом, что требует и инициативы, и активности.
         Силы оставляли мамочку. За 1953 год нет ни одного письма, где бы она не жаловалась на боли и упадок сил. 5 сентября грустит: "...жить осталось считанные, может, месяцы, а не годы. Смотри, какие столпы валятся, ведь наши сверстники, современники. Меня очень огорчила смерть Анатолия Ржанова, ведь это даже не наша молодость, а наше детство. Мы с ним в сарае у Люберецкого начальника станции Зимина - ты верно и не помнишь - устраивали любительские спектакли. [Анатолий Ржанов - артист Малого театра]. Умер Ник. Семен. Голованов, а ведь помнишь, какой он был упитанный, молодой, здоровенный, когда бывал с Ан. В. Нежд. у меня в квартире ни Кисловке. [Николай Семенович Голованов - дирижер в Большом театре, годы жизни 1891-1953; Антонина Васильевна Нежданова - его супруга, певица, колоратурное сопрано, в Большом театре]. Умер наш Волченок [Петр Александрович Волков - друг Капы и мамы], умер Вас.Вас. Скворцов, умер Яков Алавердов [первый супруг тети Капы]. Господи, и вспоминать страшно. А жизнь идет своим чередом..."
         И в отношении мамочки я все-таки сказала бы такую банальную вещь, как "жизнь берет свое". Ведь и в этом грустном письме она шутит: "Я забыла тебе написать, я купила часы на руку "Звезда", заплатила 342 рубля. Без часов трудно, а подумала, что это ценность. Останется наследство тебе или Танюшке. Это я, конечно, шучу. Умирать я еще не собираюсь, хочется увидеться с вами, поцеловать, обнять вас изо всей своей "исполинской силы".
         Поддерживать "исполинские силы" маме помогают, в первую очередь, ее собственные усилия, а также окружающие ее добрые люди и, конечно, посылки и письма из Люберец. В одном из писем она дает Капе подробный отчет о том, как она питается: " Питаюсь я без отказа себе, а мой аппетит ты знаешь. Беру молоко, покупаю яйца, есть еще свинина [от поросенка, выкормленного Аришей], сахару, сколько хочешь. Здесь были мороженые яблоки - очень хорошие, аппорт алмаатинский,
         16 руб. килограмм. Брала их. Одним словом, я сыта, и ты обо мне не беспокойся. Мне ничего, ничего, кроме баловства, не нужно". А "баловство" у мамы - традиционное: халва, изюм, чернослив, орешки, маслины ("Маслины все съела сама, никому не дала ни одной. Если будут, пришли еще. Халвой угощала Рув., он ее очень любит. Кильки и шпроты берегу". - 5.IX), любимые сушеные грибы.
         "Ариша делает мне лапшу домашнюю, и я наслаждаюсь этой лапшой с грибами". (4.V) Ариша радует не только лапшой. У них с мамой опять растет "коллективный поросенок", а сверх того она откармливает для мамы трех петушков. Картошка? Нужно 2-3 штуки в неделю, и в соответствующем количестве - есть. В этом году есть и мед.
         С большим удовольствием мама описывает в последнем, декабрьском, письме за 1953 год, как она отмечала 14 декабря свой день рождения и какой был "роскошный стол". "Обед вышел шикарный, - докладывает мама. - Я берегла твою коробочку шпрот и кильки. Был винегрет, который удался на славу и пользовался большим успехом. Люб. Андр. [соседка Любовь Андриановна] сделала рыбу - стерлядку под маринадом, затем был фаршированный перец и пирог с мясом - это закуски. Затем был мясной бульон с фрикадельками и, наконец, игарские сверхделикатесы - жареные рябчики. Рябчиков - четыре штуки - мне привезли со станка, из тайги. Я волновалась, что не хватит, но оказалось, что даже мне осталось на завтрак и на ужин на другой день".
         "Видишь, какие деликатесы и изобилие. К тому же и недорого, т.к. значительная доля припасов у меня была - не покупала. Рябчиков мне подарили. Купила только бутылку вина и бутылку коньяку, т.к. Як. М. Рув. спирт не пьет, а остальные мужчины тоже по разным причинам из непьющих... Затем пили чай с московским вареньем... и с тортом, который приготовила Л.Андр."
         "Были на моем званом "парадном" обеде мои друзья: 2 - супруги Рувин., 2 - супруги Михайл., 2 - супруги мои соседи и 2 отдельных моих "кавалера" - муж Фр. Сав. - Леонид Евсеевич и Давыдов - тот дядя, который устраивал тебе полет из Игарки..."
         "И получила я кучу чудных подарков..."
         Этот день рождения мама в последний раз отмечала вдали от своих родных и близких. Следующее 14-ое декабря - в 1954 году - мы праздновали уже в Люберцах, все вместе.
         Проблемы, огорчения и радости истекшего года перекочевали и в Новый. В первом письме - от 29 января - по традиции о встрече Нового года. Была у Рувинских, приглашение от них получила еще до своего дня рождения, компания была небольшая, теплая, желали всего доброго присутствующим и дорогим отсутствующим. А вскоре заболела - насморк, кашель, головная боль, долго перемогалась, ходила на работу, пока температура не достигла 39 o. Слегла, и 8 дней ниже 39 o не было. "Хорошо, - пишет мама, - что друзья у меня хорошие и соседка чудная. Не упрятали меня в больницу...
         Ухаживала за мной все время Любовь Андриановна: кормила, хоть ела я, как муха, поила - чай с твоим малиновым вареньем, тортом и медом. Топила печку. Вызывала докторов, ходила в аптеку, убирала в комнате. Одним словом, как отблагодарить, не знаю. Есть на свете хорошие люди! Друзья мои тоже не забывали, каждый день бывало по нескольку человек. Михайловы, Леон. Ев., Рув., соседи, с работы товарищи. Все навещали и подбадривали. Сейчас я почти отошла, хотя силенок маловато... Все же стараюсь не унывать... У меня забота и мечта одна - не быть инвалидом и не состоять в неработоспособных. Уж если умереть, то хоть сразу, чтобы не быть тяжелым грузом".
         В этом году, последнем игарском, почти нет письма, в котором бы мама не сетовала на слабость, усталость, утомление и сильные боли. Не способствовала здоровью и длинная темная, хотя и "сиротская" (так пишет мама), зима: "Ниже 43 o мороза не было пока, а теперь уж верно и не будет, правда, возмещается мороз ветрами..."
         Большим огорчением для мамы стал в феврале отъезд из Игарки семьи Рувинских. Яков Моисеевич и Галя были "вольнонаемными" и он сделал для мамы очень много доброго в повседневной жизни и при устройстве на работу, причем неоднократно. Поехали они к себе домой, в Харьков, а по дороге останавливались в Москве, где Капочка устроила их на несколько дней пожить у Зины Скворцовой. Овдовев, Зинаида Павловна жила в квартире на Малой Грузинской с мамой Александрой Михайловной, сыном Олегом и сестрой Еленой. В 1954 году к Зине Скворцовой мама обращалась еще два раза с просьбой приютить на пару дней других ее игарских друзей.
         Отъезд Рувинских мама воспринимала, как большую потерю: "Очень меня огорчил отъезд моих друзей и защитников. Знаю, что они довольны, рада за них, но тяжелее и тяжелее беспросветно оставаться здесь". Духовная связь с Рувинскими сохранилась у мамы надолго. Они писали ей в Игарку, потом неоднократно приглашали в гости в Харьков и сами приезжали в Москву.
         А при отъезде их из Игарки мама, конечно, воспользовалась этой оказией и послала в Люберцы - Москву письма и посылочку : Капе - штапель на платье и рубашечку, Тане - вышитые ею накидочку на подушку, две наволочки на диванные подушки (они служат свою службу и сейчас), дорожку, две маленькие салфеточки и большое вышитое полотно, из которого советует сделать газетницу или занавесочку. "Доченьке, - пишет мама, - я вышиваю блузку из шелкового полотна, а Саше полотняную рубашку-украинку, только, к сожалению, белого полотна нет, приходится вышивать на суровом, правда, очень тонком и оно будет обстирываться..." Маминых рукодельных работ, и времен Игарки, и затем Московских, у меня много до сих пор. Они сделаны с большим вкусом и тщательностью, даже те, что она вышивала после глазной операции в 1972 году. В Игарке же это, кроме чтения и дружеских бесед, было одно из немногих дел для души.
         Таким же делом были, конечно, и письма. Получая письма и отвечая на них, она чувствовала душевную связь со всеми теми дорогими людьми, которые были удалены от нее на многие сотни километров. Она хочет знать все обо всех и ее письма полны вопросов, сопереживаний, сочувствия, желания хоть на таком расстоянии помочь.
         14 марта мама пишет: "Очень меня огорчила внезапная смерть Эммы. Правда, это предел, его же не прейдеши, а все же пожить ей следовало. Очень жаль Сашу. Как они живут с Лизой? Ведь хоть и молодой, а все же одинокий остался. Увидишь его, обязательно поцелуй крепко от меня и за меня. Скажи, что я всей душой чувствую его горе. Желаю ему мужества и спокойствия. Так тяжело все складывается в жизни".
         23 марта она спрашивает Капу: "Была ли ты у Саши? Как он, бедный, себя чувствует? Успокоился ли хоть немножко? Ведь у него привязанность к матери, конечно, особенная. Очень мне его жалко, бедный мальчик". Напомню, что Эмма - Эмма Карловна Берзина - вдова расстрелянного в 1937 году маминого брата Алексея, отца Саши. И понятно мамино замечание об особенной привязанности Саши к матери, вместе с которой он переживал трагедию ареста и гибели Алексея Васильевича. А Лиза в то время - Сашина жена.
         Обеспокоена мама будущим и другого своего племянника Василия. Он в 1953 году окончил школу, в институт поступить не смог и в течение целого года бездельничал. Должен был быть призван в армию, если вновь сорвется дальнейшее обучение. Серьезно заниматься у этого доброго, ласкового парня не хватало характера. "Я очень была растрогана, - пишет мама, - получив письмо от Васяточки... Очень родное, ласковое письмецо, видно, писал от души. Работает ли он? Готовится ли дальше учиться?" (14.I) "Пожалуйста, напиши, каковы перспективы у Васи, когда он призывается? И сообщите, куда будет назначен. Зина, наверное, не верит сама себе, что у нее сын уже солдат. Время бежит, как ураган". (6.V) И возвращаясь к этому, мама замечает горько: "Вот ведь проворонил ВУЗ".
         Живет в душе тревога и за старшего Сашу - брата Александра, который служит с Сысоевке, на Дальнем Востоке. Вопросы о "наших", как мама называет это дорогое семейство, тоже почти в каждом письме. "Что пишут наши? Как учится Павлушка? Работает ли Соня?" (29.I) "Как устроились наши? Работает ли Соня и нет ли предположений, что они опять приедут? В какой класс перешел Павлушка? Не заметишь, как кончит десятилетку". (23.III) 13 апреля мама получила от Капы очередную посылочку, маленькую, так как пересылка авиапочтой - дорогая. И в этой посылочке обнаружила конверт "с мордочкой" и поняла, что "это Сашина Сонечка - ты же не написала". "Чудненькая девочка, хорошенькая. Глазки чудные, умненькие. В общем девчурка прелестная". (14.IV)
         Не сходят со страничек маминых писем и имена : Ася (Ксения Васильевна - вдова брата Виктора), Галинка (племянница, дочь Аси и Виктора), Викторка (Галин сынок), Анатолий (Галин муж), Феодосия Сергеевна (Фед.С. - Асина мама), Юша (Асин брат).
         В первом новогоднем письме мама спрашивает: "Как Галкин Викторка? Верно, скоро пойдет учиться? А Юша? Тоже хорош - в 60 лет три месяца не вытерпел, наверное старые грехи были. Вот ведь и не подумаешь, такая можно сказать крепенькая Паня и свалилась так неожиданно. Что с ней было? Верно, рак? А как Фед. Серг.? (29.I)
         [Мама упрекает Юшу - Ефима Васильевича за то, что он, похоронив Паню - свою жену, не выдержал и трех месяцев и женился.] И 23 марта вновь спрашивает о Викторке:
         "Ведь осенью ему будет семь лет? Похож на отца? От деда ничего нет? Как выглядит Галина?" "На Пасху ты, верно, будешь у Аси. Передай мой привет Фед. Серг.". (22.IV)
         Мама спрашивает и о том, как живут Галинка с Анатолием. В письмах сестре мамочка не один раз писала о брате Викторе, которого она очень ценила и нежно любила, часто с грустью вспоминала. "Я тебе как-то писала однажды, - напоминает она Капочке, - что я видела во сне Витеньку. Вот сегодня опять видела его. Почему всегда вижу только его, не знаю. Он открыл глаза и с каким-то чувством любви и жалости смотрел на меня. Не помню только, что он мне говорил". (8.VI)
         О людях, ушедших в мир иной, мама нередко вспоминает в своих письмах. Вот и в апреле, получив сообщение о том, что скончалась Елизавета Алексеевна, она очень огорчилась: "Конечно, она старенькая, и конец это неизбежный, но все же грустно, как будто рвутся последние ниточки связи с прошлым. А так тепло вспоминается "милая Лизочка", мамочкина подружка, которая часто вывешивала "флаг" или ей вывешивали "флаг" с приглашением идти пить чай и есть драчену. Как давно, давно это было". Елизавета Алексеевна жила в Люберцах на той же улице через дом, и "флаг" был хорошо виден. А служило "флагом" посудное полотенце, привязанное в длинной половой щетке.
         С минувшего - 1953 - года мама, наконец, несколько успокоилась в отношении меня, а вернее, в отношении "ребят". Таня и Саша упоминаются теперь, как правило, в связке. Ее более или менее подробно информирует Капочка, изредка и я сама.
         14 апреля мама пишет: "Очень рада, что Танинка и Саша в новых пальто. Хочется, чтобы здоровьишко у них было хорошее и между собой они жили дружно... Самое главное для них сейчас это, конечно, квартира. Судя по твоим словам, ты надеешься, что они понемногу все же добьются успеха в своих делах. Слава Богу, без затей и без жадности, а по плану, как ты пишешь, понемножку все придет в свое время". 8 июня мама спрашивает: "Как здоровье у ребят? Хоть они и молодые, но силенки у них тоже подорваны. Кроха, говоришь, худышка? А у Саши язва? Как они живут? Как материальные дела?" Это письмо Капочке, а также отдельное письмо "ребяткам" были вложены в посылку, которую мамочка готовила давно с любовью и заботой. В посылке отрез чесучи - для Капочки, вышитая блузка и салфеточка - для Тани и вышитая рубашка - для Саши. И в письмах, до самого последнего, беспокойство о ребятках и мечты о встрече, тоска о них и проблески надежды.
         На протяжении всего 1954 года мечты и надежды постепенно обретали реальность, хотя с трудом и муками. Еще в феврале, в письме, отправленном с Рувинскими, мама боится даже думать о тех усилиях, которые нужно приложить, чтобы вырваться из Игарки: "Я ничего не в состоянии предпринимать, уже энергия не та и безнадежность измучила. Видно, только мужественно нужно смириться и ждать конца. Устала я безумно. Вот ты мне рассказывала, что мамочка, умирая, говорила, что у нее ничего не болит, только устала она очень, устала. Вот и я устала, устала и устала... Не с кем посоветоваться, что предпринять, о чем и кому писать. На все ходатайства товарищам, которые пишут, отвечают только отписками. А люди понемножку отправляются "в дальний путь" на тот свет... А как хочется хоть немножко радости, побыть с тобой, с ребятками..."
         Отъезд Рувинских усугублял тоску. Мама пишет, что у нее нет слов, чтобы передать, "как болит душа и как мучительна бывает безнадежность и необходимость смиряться с этой безнадежностью". Объясняя, что порождает у нее это чувство безнадежности, мамочка пишет 23 февраля: "Сейчас очень значительный процент из нашего брата собирается спуститься поюжнее. Разрешения на это дело выдаются значительно проще. По моему здоровью и возрасту я почти наверное могу получить право на этот выезд, но, как я тебе уже писала, двинуться мне без руля и без ветрил или, проще сказать, без связи и без денег в новые незнакомые места страшно и опасно. Без работы жить нечем, а заработать на новом месте, устроиться в моем возрасте еще труднее... Если бы была возможность приехать куда-нибудь поближе, вроде Владимира или Александрова, а то ведь Красноярский край хоть и большой, но от вас еще очень далек, а тем более жить на жел.дор. магистрали или в большом населенном пункте едва ли будет пока разрешено. Что же касается твоих советов писать, писать и писать, то думаю, что толку из этого писания едва ли получится. Знаю, что целый ряд людей пишет, пишет и пишет, а ответы получает нерадостные. По крайней мере еще никто по этим письмам не уехал". "Не знаю, может я уже устала, может не так, как нужно, рассуждаю, но думаю, что эти вопросы едва ли могут быть разрешены в индивидуальном порядке. Если что-нибудь будет, то будет более или менее широко - по возрасту, по болезни, по соответствующим статьям".
         В апреле имели место, наконец, случаи обнадеживающие, правда, мало, всего 4.
         "Люди, - сообщает мама, - получили разрешение ехать домой - в основном по возрасту и состоянию здоровья. Я хочу написать тоже, что я стала старенькая и работать мне очень, очень трудно. Пустите меня домой к Капочке, Танечке в Люберцы или хоть во Владимир, все же там потеплее и породнее". Это письмо написано 20 апреля, в нем и
         в следующем, через два дня, мамочка поздравляет всех с праздниками - 1 Мая и Пасхой: "Соберетесь вместе, знаю, вспомните обо мне, только не плачьте, а весело выпейте за мое здоровье и возвращение к вам". Она сообщает, как много получила от друзей приглашений на эти дни и будет ходить по гостям целую неделю, праздновать "и на Антона, и на Онуфрия". И уже начала праздновать. "Была в гостях на трех праздниках Пасхи - еврейской, польской и немецкой. Даже замучилась, объелась, и вчера целый день болела печенка. В следующее воскресенье еще два приглашения на Пасху, а 29, в четверг, у нас вечер в учреждении, с ужином, а 1-ого и вовсе сверхпраздник. Устанешь больше, чем от работы". "И я поставила 4-хлитровую банку молока, сделаю творог и устрою у себя настоящую Пасху. Есть ванилин, изюм, немножко миндаля. Испеку булочку сдобную. Одним словом, все в порядке, и вы обо мне не беспокойтесь. Только хотелось бы побыть с вами, мои дорогие любимые".
         6 мая мама сообщает, что 29.IV была на вечере в своем учреждении, довольна, было хорошо и уютно, после торжественной части - ужин, на который вносили по 25 р. с носа. 30.IV не работали, "нелегально". 30.IV и 1.V "спала до бесчувствия". Жалуется, что стара стала, устает, еще до обеда туда-сюда, а в 3-4 часа уже совсем неработоспособна. Однако на 9.V пригласила гостей, поговорить, сыграть в преферанс. "У нас, - пишет мама, - много толков и разговоров относительно отъезда, не знаю только, насколько эти разговоры реальны и когда, когда это будет. А так безумно хочется увидеть всех вас, а особенно тебя, моя седенькая ясочка, и ребят". В этом же письме от 6 мая мама вспоминает свою мамочку и Анатолия, которого впервые в письмах называет по отчеству - Иванович. Александра и Анатолий в этот день именинники.
         Спустя неделю, 13 мая, мама получает письмо от Капочки, очень рада ему, потому что, во-первых, оно пришло после длительного перерыва, а, во-вторых, потому, что в нем интересное сообщение со ссылкой на Зину Долженко. Зинаида Николаевна Долженко была маминым секретарем во время ее работы в Госплане. К маме она относилась очень тепло и сохранила это теплое отношение на многие годы. После возвращения мамы не раз бывала у нас в гостях. А за время маминого отсутствия поддерживала в тетей Капой телефонную связь. В мае 1954 года Зинаида Николаевна сообщила Капе, что кто-то из числа репрессированных в 1938 году уже вернулся из мест отдаленных. Видимо, речь шла о госплановских работниках. Мама сразу же пишет Капе: "Очень убедительно прошу узнать у Зины Долженко, кто вернулся из знакомых. Это для меня чрезвычайно важно. Можно судить о своих перспективах". И продолжает: "Я решила тоже написать, план уже составила, но еще руки не доходят, жду настроения. Пошлю прямо по соответствующим адресам или тебе, чтобы ты послала из Москвы. Повторяю, что мне очень важно, о ком сообщила персонально Зина".
         Проходит две недели. Мама очень нервничает, не находит себе места и 30 мая пишет Капе: "Родная моя, вот по этой причине я и не могу собраться с силами и писать во все органы и всем властям о себе, сил мало, хотя знаю, что нужно. Но сегодня решила разродиться и написать всем, всем, всем, а в копии тебе. Все думала, что дело будет разрешаться в общем и целом".
         Нервное напряжение не могло не сказаться на общем состоянии. 3 июня мама пишет: "Что-то последние 3-4 дня очень ухудшилось мое здоровье. Расходились печенки, желудки, кишки. Ничего не могу есть. Немножко вечером лихорадит и болит, болит, болит. Сплю с пузырем, весь живот сожгла... К доктору идти не хочется - бесполезно".
         Но был сделан важный шаг. "Подстегнутая твоим письмом, - сообщает мама, - разродилась заявлениями. Написала Генер. Прокурору Руденко, написала К.Е. Ворошилову. Хочу написать еще Хрущеву. Копии тебе пришлю. У нас тоже чувствуется некоторое движение. Ждут более серьезных сдвигов".
         Спустя пять дней, 8 июня, мама уточняет: "Послала заявление ген. Прокурору и Ворошилову. Копию для сведения направляю тебе. Хочу еще написать Хрущеву. Что из этого получится, не знаю. Вообще все у нас здесь в ожидании и тревоге. Живут надеждой каких-то хороших перемен. Все пишут, пишут, хотя ответов положительных получают очень мало... Во всяком случае очень прошу тебя узнать у Зины Долженко, кто именно вернулся и, если можно, по каким основаниям: по старости, по болезни или еще по каким обстоятельствам, с реабилитацией или просто по истечении срока. Пришли такое письмецо поподробнее в посылке".
         Заявления в адрес Н.С. Хрущева мама так и не написала. Что касается обращения к Председателю Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилову, то копия его сохранилась в нашем домашнем архиве. По сути дела это - просьба оказать содействие в рассмотрении заявления, направленного Генеральному Прокурору СССР Р.А.Руденко.
         В Деле А.В.Беловой  15746 Р-1369 в числе прочих документов подшито и ее письмо-заявление в адрес Руденко, посланное из Игарки 3 июня 1954 года.
         Вот его текст:
         "Генеральному Прокурору СССР
         Тов. Руденко.
        
         Беловой Анны Васильевны,
         Ссыльной поселенки,
         Рождения 1892 года, проживающей
         г. Игарка, ул. Ворошилова дом 23, кв.5.
        
         Заявление.
        
         14 мая 1938 года я осуждена Военной Коллегией Верховного Суда по обвинению в принадлежности к контрреволюционной организации, ведшей свою вредительскую работу в Госплане СССР, где я работала заведующей отделом химической промышленности.
         Арестована я была органами ОГПУ 17.II.1938 г. За период до суда в течение трех месяцев я вызывалась следователем три раза. Первые два раза беседа со следователем ограничивалась заполнением обычной анкеты. В третий раз при вызове следователем мне было предложено подписать протокол следствия, по которому я обвиняюсь в том, что состоя в контрреволюционной организации Госплана СССР, возглавляемой Председателем Госплана Межлаук В.И., я выполняла его вредительские задания.
         В чем заключалась конкретно моя контрреволюционная деятельность и вредительство, на следствии указано не было. В подтверждение обвинения мне были предъявлены три стандартные напечатанные на машинке выписки из показаний бывш. Председателя Госплана СССР Межлаук В.И., его заместителя Смирнова Г.И., завед. Отделом сводного планирования Борилина Б., гласящие, что первый возглавлял, а вторые выполняли его задания по контрреволюцион. и вредительской работе в Госплане, причем по вопросам химии привлекалась нач. отдела химической промышленности я - Белова А.В.
         На мое возражение, что я не представляю, какие контрреволюционные и вредительские действия я выполняла, следователь ответил, что об этом знает он - следователь Коротков.
         Виновной я себя не признала, что и было отмечено в обвинительном заключении, которое мне было предъявлено в день суда.
         В обвинительном заключении мне инкриминировалось, что моя якобы вредительская работа заключалась в создании диспропорции по производству автошин, автопокрышек и автомашин, однако, где было вредительство в авто-промышленности или в резиновой промышленности, указано не было, а после моего ареста СНК СССР было принято и опубликовано постановление "О мероприятиях по развитию промышленности" точно по проекту мною ранее проработанному.
         Так же неосновательно и бездоказательно было указано на "недостаточное финансирование уже законченного строительства треста "Апатит" и на "недостаточно форсированно проводимую интенсификацию сернокислых заводов".
         Мои ходатайства об очной ставке с обвиняющими меня лицами и о предоставлении материалов, подтверждающих мою невиновность в предъявленных мне обвинениях, судом удовлетворены не были.
         По решению Военной Коллегии Верховного Суда я была приговорена к 10 годам тюремного заключения. В декабре 1939 года из тюрьмы была отправлена в Канские лагеря, где отбывала срок до декабря 1947 года. В декабре 1947 г. была освобождена досрочно с применением зачетов за отличную работу.
         Отбыв незаслуженное наказание, я получила паспорт с пунктом 39 положения о паспортизации и выехала в г. Александров Владимирской области, где прожила до 25 февраля 1949 года.
        -- февраля 1949 года я была вновь арестована и направлена в Москву в МГБ.
         Никаких обвинений мне предъявлено не было. Однако, несмотря на отсутствие каких-либо обвинений, в конце апреля (даты я точно не помню) мне было зачитано постановление Особого совещания при МГБ, что "за контрреволюционную деятельность" я осуждена в ссылку. Ни места, ни срока ссылки в зачитанном мне постановлении указано не было. В мае 1949 г. я была вывезена из Москвы, направлена в Игарку Красноярского Края, где в условиях сурового Заполярья беспрерывно проживаю уже пять лет.
         Никогда никакой контрреволюционной деятельностью, враждебной Советской власти, я не занималась и заниматься не могла.
         Я член партии в 1917 г. Ни в каких оппозиционных группировках никогда не участвовала, ни в каких антипартийных проступках не обвинялась и была арестована, имея на руках партийный билет.
         Происходя из рабочей семьи, с детства пройдя школу труда и лишений, я все свои силы отдавала на благо и процветание моей Родины, моего народа, родного мне Советского государства, которое до последнего моего дыхания останется для меня самым ценным и родным.
         Сейчас мне 62 годы. В течение 17 лет я незаслуженно являюсь общественным изгоем и незаслуженно ношу пятно врага народа и советского государства.
         Убедительно прошу исправить преступную ошибку и дать мне возможность остатки моей жизни провести с семьей, которая могла бы убедиться, что я не являюсь ее позором.
         А. Белова".
         Заявление было послано в Москву 3 июня, и с этого времени пошли трудные дни ожидания. "У нас в Игарке, - пишет мама 25 июня, - оживление. Все пятилетники [т.е. амнистированные, те, у кого был пятилетний срок заключения - Т.К.] получают чистые паспорта, и очень многие, конечно, уезжают или собираются... Из таких, как я [т.е. с 10-летним сроком по 58 ст.] есть 2-3 случая, но все в возбуждении и ожидании каких-то решительных мер и по нашему адресу. Сообщения или ответа на свое заявление я, конечно, еще не имею. Рано! Буду надеяться, что, если не по пересмотру, то по возрасту, ... я увижу вас, моих дорогих, любимых..."
         Трудные дни ожидания скрашивали друзья. В июне мама часто коротала свободное время у приятелей, которых Капа не знала, они не успели познакомиться во время ее непродолжительного пребывания в Игарке в 1952 году. Это супруги Дерингер - Вильгельм Георгиевич и Александра Степановна. 3 июня, в день отправки письма Генеральному прокурору, мама пишет сестре о Дерингерах: "Симпатичная пара. Он пианист, кончил Ленинградскую консерваторию. Она работала вместе со мной, а сейчас работает в Педучилище. У них бывать приятно. Они приветливы, внимательны. У них уютно. Он поиграет на пианино, выпьем чайку, поболтаем, а иногда, если есть партнер, сыграем в преферансик". Это несколько легкомысленное описание не отражает ни сути отношений мамы с В.Г. и А.С., ни личности этих очень неординарных людей. Он был немец, за что и поплатился перед войной, попав из Ленинграда в Игарку. Она по происхождению - из "бывших", что послужило причиной ее путешествия в Заполярье. Умные, образованные, талантливые люди, верные друзья до последнего дня жизни. Покинув Игарку в 1955 году, они сначала поселились в Гродно, а потом в Севастополе. Неоднократно бывали у нас в Москве, а мама побывала у них в гостях и в Гродно, и в Севастополе, о чем напоминают многочисленные фотографии. И пачка их писем, которые я люблю перечитывать.
         2 июля мама прибежала в обеденный перерыв покушать. Перекусила и уже запирала дверь, чтобы быстро вернуться на работу. И вдруг почтальон. Продолжает рассказ сама мама: "Передает мне перевод на посылку и письмо. Незнакомый почерк. Смотрю, снизу штамп прокуратуры. Сердце замерло. Открываю. Ответ из Воен. прокуратуры: "Ваша просьба получена 21/VI и проверяется. Ответ будет сообщен". Я не ожидала такого быстрого ответа и очень разволновалась. Даже от неожиданности присела и расплакалась. Ответ написан от руки. Подписан: Прокурор юстиции подполковник Карабанов".
         "Что будет, не знаю. Волнуюсь очень, буду теперь ждать ответа. Понемножку люди разъезжаются. Уехал здесь инженер один, у которого было дело, похожее на мое. Получил ответ: "дело прекращено за недоказанностью"... Получают паспорта по амнистии все, кто имел 5 лет. Это я тебе писала. Из знакомых тебе уезжает Евд. Ив., Терентьев".
         "Не верится, что я приеду к вам, буду около вас, буду видеть тебя, кроху без опаски и волнения. Если бы только это случилось, не было бы человека счастливее меня на свете. Уж очень я устала и замучилась без вас, с вечным напряжением и мыслью, как вы живете, как мучаетесь за меня".
         Это письмо было написано 2 июля. Надежды придавали силы, и мамочка отправляется даже в командировку. В Игарском рыбкоопе к ней относились так же тепло и уважительно, как и в других учреждениях. Она еще в апреле хвасталась Капе, что успешно освоила новую профессию - претензиониста (формально и официально она числилась бухгалтером): "Работаю удовлетворительно. Квалификация, как тебе известно, новая, но еще ни разу не провалилась. Писать протесты, претензии и рекламации насобачилась. В суде выступала уже много раз и все время с положительными для нашего учреждения результатами. Голова хоть и с прорехами, но еще работает, только бы здоровьишко немножко продержалось". (14.IV.54)
         С упреком в свой адрес мама пишет в июле, что в последние дни "изленилась, совсем ничего не вышивает и только читает, ходит в кино". "В воскресенье, - пишет она, - была со своими соседями в кино. Смотрела "Анну на шее". Картина мне очень понравилась, хотя ее и ругали, что она поставлена не по-Чеховски! Но, во-первых, по-моему, в значительной степени по Чехову, а во-вторых, чудно играют. И Анна, и Модест, и Ахтыров, и его сиятельство бесподобны. Одним словом, получила удовольствие". В тот же вечер посидели, попили чайку с халвой, которую прислала Капочка, и с печеньем, которое испекла Любовь Андриановна. Игарка в те дни праздновала свое 25-летие. Как сообщали по радио, пишет мама, "наш город крепнет, украшается не по дням, а по часам, но мне все же хочется до смерти покинуть этот райский уголок и побыть с вами в "проклятом Вавилоне".
         А пока мамочка в довольно бодром настроении отправилась 5 июля в командировку: "Вот я и на старости лет сегодня уезжаю в командировку по Енисею на ревизию, на так называемый "Станок", в 80-100 километрах от нашей богом спасаемой Игарки. Безусловно, я безо всяких разговоров могла бы не ехать, но мне самой немножко хочется проехаться на катерочке и посмотреть кругом на природу, на Енисей и его берега. Говорят, что местечко красивое, для севера живописное. Молочка и рыбки достану. Пробуду там дней 6-8".
         22 июля мама отчитывается перед Капочкой: "...Я была в командировке в соседнем поселке - на станке, как здесь называется. Хоть при моем юном возрасте всяческие поездки тяжеловаты, я не очень устала и относительно даже довольна. Езды катером по Енисею 4-5 часов к югу. Поселок на высоком берегу, кругом лес, правда, комаров достаточно, но меня они едят относительно не очень. Видимо, даже комарам невкусна стала. Пробыла на станке десять дней, работы было не очень много, так спокойно, отдохнула немножко от суеты и учрежденческой работы. Привезла соседям стерлядку хорошую и чира, тоже очень хорошую рыбешку. Сама ела там тоже не плохо. На станке подсобное хозяйство. Можно достать творог и сметану... Больше купить нечего. Приехала домой тоже на катере. Дома Любовь Андриановна навела порядок - чистенько, уютно. Застала твое письмо и телеграмму".
         Прошло три недели, и 14 августа 1954 года мама пишет из Игарки последнее письмо. После него были телеграммы, но они, к сожалению, не сохранились. Последнее письмо очень нервное, взволнованное, мама просит извинить ее за долгое молчание - три недели, объясняя, что было очень много работы ("вовсю используется короткий навигационный период"), нездоровилось ("сама понимаешь, не молодая, которая когда-то работала по трое суток без сна и отдыха") и сильно нервничала (будет ли изменение положения). По поводу перспектив изменения положения она пишет: "Разговоры и обещания кругом. Все ходят в каком-то дурмане, а конкретно пока еще ничего нет. Получают люди индивидуально. Конечно, по сравнению даже с прошлым годом в значительно большем количестве, так сказать усиленными темпами, но все же, конечно, единицы - индивидуально. А общего решения пока нет, а поэтому нет и определенной не только уверенности, но и надежды, что приеду к вам скоро. Хотя говорят, говорят, говорят! Ничего не попишешь, нужно терпеливо ждать. Думаю, что все же меньше, чем ждала. Ясно, если будет что-нибудь решающее, то сообщу молнией. Обо мне, ради Бога, не беспокойся. Денег у меня на дорогу и на шубку хватит...
         ...Не знаю, стоит или нет писать вторично - напомнить о себе. Сейчас, видимо, там завалены по уши этими делами. Все же люди получают реабилитации и пока еще не было, кажется, ни одного случая отказа... Уж очень не хочется умирать здесь, не увидев вас, не поцеловав вас изо всей силы. Поэтому, как пузо заболит, так на душе черные кошки скребут и представляются разные ужасы... Поэтому и не люблю я писать письма в таком настроении..."
         Есть в этом письме фраза: "Если удастся выбраться до 1-го октября, то денег на дорогу по летнему тарифу у меня хватит".
         Больше писем от мамы не было. Но она не бездействовала, хлопотала, писала на местном, игарском, уровне. Самое главное - получила паспорт. А 23 сентября 1954 года в ее трудовой книжке появилась запись: "Освобождена от работы в Игарском рыбкоопе в связи с выездом с Крайнего Севера". Подпись - Председатель правления Столобков. За той же подписью сохранилось в домашнем архиве отношение - просьба к заместителю начальника порта тов. Корольскому: "Игарский рыбкооп просит Вас дать один билет нашему работнику Беловой А.В. для проезда до Красноярска на т/х "Сталин" 1-ым классом". Отношение датировано 30 сентября 1954 г.
         Когда точно теплоход "Иосиф Сталин" с пассажиркой А.В. Беловой отчалил от пристани в Игарке и пошел вверх по Енисею к Красноярску, я не знаю. Но этот момент запечатлен на фотографии, сделанной Александрой Степановной Дерингер. Маленькая весьма пожилая женщина в темной шубке и в очках, стоя на палубе, опирается о борт т/х "Иосиф Сталин", того самого, который в июне 1949 года доставил ее в числе других ссыльных в Игарку.
         С тех пор прошло пять с половиной лет.