Кудрявцева Татьяна Константиновна: другие произведения.

Моя мамочка. Часть 1.
  • Аннотация:
    Анна Васильевна Белова. Биографическое исследование.


      •    МОЯ МАМОЧКА.
        
         ( ИСТОРИЯ В ПИСЬМАХ И НЕ ТОЛЬКО...)
        
         Моя мама Анна Васильевна Белова (в девичестве Галкина) родилась 14 декабря 1892 года в предместье Владимира Ундоле. Ее отец Василий Никитич Галкин (1858-1940 гг) - по происхождению крестьянин Владимирской губернии и уезда, Махалковской волости, села Палашкино, а дед - Никита Галкин - был богомазом. Из документов в семейном архиве известно, что отец с 1881 года по 1886 год служил в 97-м пехотном Лифляндском полку в городе Динабурге, в том числе год был на сверхсрочной службе, произведен в отделенные начальники, а затем в фельдфебели. После службы в армии он приехал во Владимир, где вскоре женился, и где появилась на свет его первая дочь - моя мама. В 1895 году начал служить на Московско-Казанской железной дороге в Люберцах в Службе сборов, где проработал до 1930 года. Жил в небольшом собственном доме напротив станции. Для строительства этого дома он получил от железнодорожной компании небольшой земельный участок и кредит. Деревянная пятистенка с последующей пристройкой простояла лет девяносто.
         Женился дедушка, как говорят семейные предания, по взаимной горячей любви. Его женой стала Александра Алексеевна Лосева (1868-1941 гг). Родословное дерево ее семьи тоже крошечное. Известны лишь имена ее родителей: Алексей Абрамович Лосев и Татьяна Абрамовна Лосева. Они были сиротами и росли в воспитательном доме, который содержал во Владимире то ли промышленник, то ли купец Абрам Лосев. Он давал воспитанникам свою фамилию и отчество, а выпуская их в жизнь, отсчитывал какую-то небольшую сумму на первое обзаведение.
         Александра Алексеевна Лосева стала Галкиной в конце 80-х годов, родила Василию Никитичу 11 детей. Из них выжили семеро: две дочери - Анна (1892г) и Капитолина (1894 г) и пятеро сыновей - Алексей (1895 г), Виктор (1897 г), Василий (1904 г), Евгений (1907 г) и Александр (1910 г).
         Анна - Нюша, Нюра, Нюхарка, как ее звали в семье, - росла девочкой умной, способной, трудолюбивой, живой, общительной, волевой и доброй. Очень хотела учиться. В 1902 году выдержала на отлично приемный экзамен в Приготовительное училище при Женской учительской семинарии, но не была принята из-за недостатка стипендий. Нужно было бы платить 140 рублей в год, а таких денег в семье не было, заработок железнодорожного служащего невелик. От огорчения девочка плакала так горько, что на некоторое время оглохла.
         Одно из сильнейших впечатлений детства, оставивших глубокий след, связано с событиями 1905 года. Спустя много десятков лет мама написала об этом:
         " В Люберцы прибыл страшный карательный поезд Семеновского полка. Зима суровая. В домик, где мы жили, являются солдаты и офицер. Производится обыск. Бесцеремонный, грубый. Помню, как стоящий у двери солдат ногтем счищает со штыка застывшую кровь и назидательно говорит: "Вот в Перове вчера поучили бунтовщиков." Солдаты вышли во двор. Отец должен был быть при них, он не одет, а мороз ниже 20 градусов. Ребятишки плачут, мать волнуется. Ничего подозрительного не обнаружили, и офицер говорит отцу: "Дарую тебе жизнь ради твоих детей." А на другой день из окна было видно, как около кладбища выстроили в ряд людей во главе с машинистом Ухтомским и помощником начальника станции Люберцы Смирновым. Раздался залп. Отец был бледен, мы, маленькие, дрожали, мать плакала.
         На следующий день я видела замерзшие трупы расстрелянных - восемь или десять- в товарном вагоне, а наш священник отец Василий читал [над ними] и махал кадилом."
         Анне не исполнилось и 14 лет, когда она начала работать, чтобы помочь семье. Бралась за то, что было "по силам и умению". Занималась перепиской, давала уроки, в частности учила русскому языку шведских инженеров, работавших на Люберецком заводе. Упорно училась сама, обретая все большую самостоятельность.
         Много переживаний, радостных и горьких, ожидало Анну в 1909 году. Она вышла замуж за инженера Алексея Григорьевича Белова. Жила с ним и его родней недалеко от Люберец, в Вишняках, в маленьком домике. Семья Галкиных, особенно Василий Никитич, ее замужества не одобряли, а родившийся в 1910 году сынишка вскоре скончался. Спустя некоторое время брак был расторгнут. О жизни в маленьком домике в Вишняках мама рассказывала очень мало. Помню только, как, смеясь, она вспоминала свой "политический ликбез". В этом домике снимал комнату студент Московского Университета. Держался очень скромно и осторожно. Судя по всему, был членом революционной организации. Молодой женщине беседовать с ним было интересно, особенно на социальные темы.
         Возможно, это знакомство было еще одним кирпичиком при формировании взглядов на жизнь, наряду с огорчением из-за отказа в приеме в Женскую учительскую семинарию, наряду с действиями карателей в Люберцах и другими подобными событиями.
         На постоянную работу - бухгалтером в Управлении по строительству новых железных дорог - мама устроилась в 1914 году. Работала и училась в Университете Шанявского. Начавшаяся первая мировая война прибавила забот и тревог. Кроме бухгалтерских дел в Управлении и учебы в Университете - еще обязанности сестры милосердия в солдатском лазарете (где она занималась и пропагандой социалистических идей).
         Анна была захвачена идеями добра и справедливости, и ее деятельная натура не дала ей пройти мимо революционных событий. В сентябре 1917 года она вступает в РСДРП(б). В октябрьские дни активно участвует в санитарных летучках, трудится в лазарете по месту работы в Управлении по строительству новых железных дорог. Вместе с товарищами по партии М.В. Захаровым, С.П. Ильиным и другими участвует в организации военно-революционного комитета Управления для содействия помощи фронту и борьбы с саботажем.
         Последние месяцы 1917 года и начало 1918, насыщенные общественными, политическими событиями, отодвинули далеко на второй план все личное. Наверное, то же самое можно сказать и о годах гражданской войны и о первых мирных. Управление по строительству железных дорог влилось в Комитет государственного строительства, который стал частью ВСНХ (Высшего Совета Народного Хозяйства). А.В. Белова в 1919 году была назначена заместителем секретаря ВСНХ (секретарем был А.В.Шотман), а позже - секретарем. В маминых бумагах сохранился документ того времени, собственно говоря, записка большого формата, датированная 24 декабрем 1918 года. В исходных данных документа сказано: РСФСР ВСНХ Управление постройки железных дорог. Подписанный А.В. Беловой документ предписывал "откомандировать комиссара продовольственного отдела Управления И.С.Сухова в Главный продовольственный отдел постройки, оставляя за ним руководящую роль в районе Управления. Заместителем Сухова назначается Н.В.Мордовин, которому с настоящего дня предлагается приступить к исполнению своих обязанностей."
         (Имя Николая Васильевича Мордовина будет неоднократно встречаться в моем повествовании).
         Мамины воспоминания о работе в ВСНХ (примерно до 1924 года) освещены идеалами великих целей революции, восторженным восприятием личности В.И. Ленина, с которым ей приходилось там встречаться. В своей автобиографии она писала: "Под руководством и контролем Владимира Ильича Ленина началось строительство первых электростанций, разработка торфяных залежей, производство электроплугов, организация радиопередач ("газеты без бумаги"). Участие и руководство Владимира Ильича в разрешении вопросов, его поручения воодушевляли и мобилизовывали на их выполнение. Всегда хотелось полнее и тщательнее не только собрать, но и оформить нужный ему материал".
         Очень любила она вспоминать два эпизода из этого времени, участником которых был В.И.Ленин и свидетельницей которых была она: заседание Президиума ВСНХ весной 1921 года, посвященное строительству Каширской электростанции, и историю со шнурком для часов.
         Первый эпизод она излагала так - " Владимир Ильич особое внимание уделял строительству первых советских электростанций: Шатурской, Волховской и Каширской. Это строительство находилось в системе ВСНХ. Условия работы на стройках были очень тяжелыми. Гражданская война еще не окончилась, продовольственный кризис, ненормальные отношения между рабочими и старыми специалистами. Особенно часто трения и конфликты возникали на Каширском строительстве между главным инженером Г.Д. Цюрупой и рабочкомом, которым руководил односторонний и бестактный М.Шкирятов.Чтобы разрядить обстановку и создать условия для нормальной работы, было решено, по инициативе А.В.Шотмана, созвать специальное заседание Президиума ВСНХ. Мне Александр Васильевич конфиденциально сказал, что на заседании будет Владимир Ильич. Ленин прибыл на Деловой Двор, где тогда работал Президиум ВСНХ, неожиданно для участников заседания. Он прошел в зал и сел у краешка стола, как раз рядом со мной. В момент его прихода дебаты были очень горячими, каждая из сторон защищала свои позиции. Владимир Ильич не выступал, не давал советов, не вносил предложений; он внимательно слушал, и его внимание действовало на спорящих отрезвляюще. Демагогические выпады в адрес специалистов прекратились. Когда вопрос прояснился, Ленин спросил представителя профсоюза, сколько на Кашире рабочих и как они снабжаются. Конфликт был улажен. Владимир Ильич ушел с заседания с главным инженером Каширстроя Г.Д. Цюрупой, оживленно беседуя с ним."
         А недавно я обнаружила в домашнем архиве несколько более подробный рассказ мамы об этом заседании Президиума ВСНХ. Он был опубликован 26 января 1924 года (спустя пять дней после смерти В.И.Ленина) в "Торгово-промышленной газете" как один из откликов на это печальное событие.
         Мамин рассказ второго любимого эпизода - со шнурком - предназначался в основном для детей и молодежи, как и ряд других воспоминаний, в которых так или иначе - но в любом случае положительно - раскрывались черты личности Ленина.
         - В Музее Владимира Ильича Ленина, - рассказывала мама, - в числе других экспонатов есть его карманные часы со шнурочком, на котором завязано несколько узелков.Я хочу рассказать маленькую историю, которая случилась с этим шнурочком. В кабинете Председателя ВСНХ раздался телефонный звонок. Самого председателя не было. Подошла Софья Борисовна Халатова. Из Кремля звонила тов. Фотиева. Она спросила, не могут ли в ВСНХ срочно починить карманные часы Владимира Ильича, к которым он очень привык. Конечно, могут! И через несколько минут часы, завернутые в бумажку, были доставлены самокатчиком на Деловой Двор, где помещался ВСНХ. К часам был привязан шнурочек с завязанными узелками.
         С.Б. Халатова решила отвязать старый шнурочек. Была найдена подходящая, очень скромная серебряная цепочка с чернью. А шнурочек бережно завернули в бумажку и положили в несгораемый шкаф. Часы были исправлены быстро, и вызванный самокатчик вернул их по принадлежности.
         Каково же было наше изумление и огорчение, когда вскоре вновь позвонила тов. Фотиева! Она передала благодарность Владимира Ильича и его просьбу прислать обратно черный шнурочек с узелками, так как Владимир Ильич привык к часам без цепочки, а узелки - его памятки.
         Вспоминались и рассказывались и другие эпизоды, политические и бытовые, связанные с Лениным, - и то, что она видела и слышала сама, в чем участвовала, и то, что ей рассказывали другие. Вот хотя бы это.
         1. Академик В.Н.Ипатьев приехал на "уединенцию", которую, как он шутя сказал, ему назначил Владимир Ильич. После беседы ученый вышел от Ленина взволнованный, с блестящими глазами и спросил: "Скажите, а Владимир Ильич химик?" Получив отрицательный ответ, продолжал:" Странно, он очень тонко разбирается в химии". В результате беседы Ленина с химиком Ипатьевым была создана в Череповце установка по производству этилового спирта из древесных опилок (вместо использовавшегося ранее пищевого зерна).
         В своих рассказах мама всегда подчеркивала обаяние личности и многогранность интересов Ленина.
         2. Проходя по Кремлевскому двору, Ленин подошел к группе ребятишек, игравших в футбол. Футбольный мяч был из тряпок, и они стали жаловаться, что не могут достать настоящего мяча. Как же обрадовались ребята, когда на другой день они получили настоящий футбольный мяч!
         Резюме - добрая память, несмотря на занятость.
         3.Не один раз мама слушала выступления Ленина, которого, по ее словам, нельзя назвать оратором в классическом смысле этого слова. Голос его был глуховат, он грассировал, но эти недостатки переставали существовать буквально через минуту - их просто не замечали. Любая аудитория, в том числе анархисты, меньшевики, эсеры или голодные возбужденные женщины, затихала, вслушиваясь в его слова. Стояла тишина, даже если было несколько тысяч человек.
         "Меня, - говорила мама,- поражала ясность и четкость его мысли. То, что было туманно, непонятно, становилось ясно. Часто казалось: я это так и думала, только не могла выразить. Я проверяла это впечатление от выступлений Ленина на других людях - и более, чем я , эрудированных и политически искушенных, и менее - и они, как правило, подтверждали мое мнение".
         4. Была свидетельницей обсуждения в СНК (Совете Народных Комиссаров) вопроса о распределении топлива на зиму 1919-1920 гг. Докладчик Галкин ратовал за то, чтобы лишить Большой театр топлива (там, мол, буржуазные оперы и т.п.). Владимир Ильич сказал только: "Гм, у товарища Галкина своеобразное представление об искусстве". Предложение докладчика не прошло, никто его не поддержал.
         У Владимира Ильича была манера, слушая выступления ораторов, частенько использовать междометия "гм-гм", "кхе-кхе". И его незначительное "гм" бывало иногда значительнее всего, что говорил оратор.
         К вопросу о том, как мама относилась к Ленину в конце своей жизни, я еще вернусь. Ее отношение к нему, а также к идеалам социализма и коммунизма следует, наверное, рассматривать сквозь призму всего ею пережитого, а также, конечно, с учетом больших изменений в обществе.
         Вспоминая впоследствии работу в ВСНХ (председателем ВСНХ с 1921 г. по 1925 г. был Петр Алексеевич Богданов) в начале 20-х годов, мама с юмором, передавая своеобразные черточки внешности, поведения, речи каждого человека, рассказывала о А.И.Рыкове, П.А. Богданове, А.В.Шотмане, Я.Э. Рудзутаке. В семейном архиве хранится фотография с картины-гравюры художника А. Пастернака (отца писателя Б.Пастернака). Картина написана с натуры и называется "Заседание Президиума ВСНХ в 1920 году". За столом, лицом к зрителю сидят и стоят Н.П. Муралов, А.В.Шотман, Л.Я. Карпов, Я.Э.Рудзутак, А.И.Рыков, В.П.Милютин, Г.И.Ломов, П.А.Богданов, В.М.Свердлов. И спиной к зрителю сидит протоколирующая заседание А.В.Белова.
         Есть у нас дома еще одно маленькое свидетельство тех лет. В 1971 году вышла в свет в издательстве "Советская Россия" книга "Завод на Лесной" (Очерки истории Московского тормозного завода), посвященная 50-летию этого предприятия. В числе других документов в книге приводится протокол заседания Президиума ВСНХ от 10 октября 1921 года, на котором обсуждался вопрос о передаче завода "Электросила" 5б (так он тогда назывался) в ведение Главметалла. На заседании, отмечено в протоколе, присутствовали члены Президиума тт. Богданов, Ипатьев, Куйбышев, Мартенс, Рудзутак, Середа, Смилга, Чубарь, Эйсмонт, кандидат в члены Президиума т. Максимов, председатель ВЦСПС т. Бумажный, секретарь Президиума ВСНХ тов. Белова. Председателем Президиума ВСНХ был в те годы П.А.Богданов.
         С большим уважением мама относилась к Петру Алексеевичу Богданову, о котором впоследствии - в 1967 году - написала теплые воспоминания, и дети которого - Георгий, Алексей, Ксения - в 60-ые и в 70-ые годы были желанными гостями в нашем доме, особенно часто у нас бывал Георгий Петрович. Что касается Петра Алексеевича, мама высоко ценила его эрудицию, образованность, опыт инженера - практика. " В тот период поисков новых методов, в период еще не оконченной гражданской войны, в обстановке разрухи планомерность, точность и четкость работы П.А.Богданова как руководителя были исключительно ценны, " - писала мама.
         1923 год практически был последним годом работы мамы в ВСНХ, обстановка в котором, как и во всем обществе, в его руководстве - политическом и хозяйственном - становилась все более напряженной.
         В семействе Галкиных к этому году произошли такие перемены. Старший сын Алексей женился. Его супругой стала Эмма Карловна Берзина (из латышской семьи, известной своим активным участием в революционных событиях). У них в 1922 году родился сынишка Александр - Шурка Второй в семье Галкиных. Сам Алексей в 1923 году был направлен на работу в Читу. Письма в его адрес из Москвы от сестер Анны и Капитолины, от брата Виктора, от друзей, в частности от А.Н.Котельникова, дают довольно яркое представление об обстановке того времени. Я приведу их ниже. А пока еще несколько слов о моем дорогом семействе.
         Второй по старшинству брат Виктор к этому времени женился. Со своей будущей супругой он познакомился благодаря сестре Капитолине, вместе с которой Ася - Ксения Васильевна Сапронова - работала в детском доме. В 1923 году у Аси и Виктора родилась дочка Галочка. Как писала мама Алексею в Читу: "Ася здорова, а Виктор растерялся от удовольствия." Виктор тогда учился в сельскохозяйственной Академии, которую окончил в1924 году.
         Капитолина была замужем за Яковом Герасимовичем Алавердовым. Отношения между ними оставляли желать лучшего, ссорились они довольно регулярно, и мирить их время от времени приезжала из Кутаиси Яшина сестра Анна Герасимовна.
         Старшие Галкины - дедушка Василий Никитич и бабушка Александра Алексеевна - продолжали жить в Люберцах с младшими сыновьями - Василием, Евгением и Александром. Василий начал работать, и Виктор пишет Алексею в Читу: "Вася совсем большой, он ведь теперь техник-строитель. Работает вовсю.И прилично для него зарабатывает." Последний факт отмечает в письме и Анна, которая несла большую долю нагрузки по содержанию семьи в Люберцах. "Думаю, - пишет она в связи с этим, - что в этом отношении мне теперь станет немножко легче."
         Что касается Евгения и Александра Первого, то в письмах 1923 и 1924 годов о них сообщают так: "Ребята - Женя и Шуренок - веселы", "Евгений и Сашурка продолжают заниматься", "Ребятишки здоровы", "Женя и Шурка учатся", "Женя и Шурка по малости хулиганят".
         Все это семейные дела. А что же в обществе? В 1923 - 24 годах в связи с болезнью, а затем и смертью Ленина мама, по ее словам, стала свидетелем развернувшейся борьбы за власть, когда выходили в победители отнюдь не самые достойные. Понятно, что кадровые подвижки и перестановки происходили на всех уровнях. Что же касается высшего, она много лет спустя вспоминала сказанную тогда Зиновьеву фразу (произносила ее с грузинским акцентом) : "Бухарчика мы вам не отдадим." Шла борьба за власть, и Генеральный Секретарь И.В.Сталин руководствовался древним принципом "разделяй и властвуй".
         На своем рабочем месте А.В.Белова трудилась с отдачей всех сил ("Нюша все работает, как вол" - писала Капитолина Алексею в Читу), несмотря на нервную и тревожную обстановку на работе и в обществе в целом. Сохранилось несколько маминых писем и писем брата Виктора в адрес Алексея (Лени, как звали его в семье), который в то время - 1923 и 1924 гг. - работал, как уже было сказано, в Чите. Наряду с семейными проблемами в них довольно много и рабочих, общественных.
        
         Мамино письмо от 24 октября 1923 года начинается с дел домашних. Мамочка и папочка здоровы, дома все благополучно, сено запасли (как известно, коровка в Люберцах очень выручала). Вася работает, Женя и Шурка учатся. Витя, Асенька и Галка здоровы. Капочка с Яшей угомонились, помирились.
         А дальше мама пишет: "Что касается ВСНХ-овских дел, то, как частью тебе известно, Пятаков наделал всяких скандалов, пертурбаций и реорганизаций и ушел в отпуск... продолжительный, на 2 месяца ..... и , говорят, что больше не вернется. Думаю, что это совершенно вероятно, так как сработаться им втроем при такой комбинации безусловно не удастся. Рыков непосредственного участия в делах не принимает, и у нас, так сказать, пока целиком реставрация. Вернулся Эйсмонт, и это тоже пахнет старым. Юлин, безусловно, парень с головой и сумеет, думаю, установить контакт со всеми. В общем, кипим по обыкновению и переживаем очередной промышленный кризис, следовательно, заседаем, совещаемся и пр. пр. Вот тебе приблизительно наши дела. Да, происходит реорганизация ВСНХ, которая в сущности сводится главным образом к ликвидации Главных Управлений, в первую очередь ЧУЛИ, и разделению ВСНХ на две функциональные части: наркоматскую (министерскую, или иначе - Экономическое Управление), и оперативную по управлению трестами при Центральном Управлении Государственной промышленности, которому и передадутся до известной степени функции Главных управлений. Вот тебе деловые новости.
         Ну, а частных не особенно много. Волкова выпустили под поручительство Артеменки, кажется числа 18-20 августа, сейчас он работает в Нефти, председателем Нефти назначен Ломчик, его замами Фридман и Мальцман. Смилга сидит в Госплане. Берзин пока не у дел. Азерлян тоже. Трифонов, как, наверное, тебе известно, послан к вам в ДВР [Дальневосточная республика]. Сегодня был у меня Леонович, не дома, а в ВСНХ, спрашивал про тебя, шлет свой привет. Он не у дел и околачивает Богдановские пороги. Из Двинлеса его выпирают. Все знакомые шлют тебе свой привет."
         Поясню: Волков Петр Александрович - старый друг семьи Галкиных, вначале Капы и Анны. О нем неоднократно упоминается и впоследствии в переписке членов семьи. В 1923 году он был арестован как эсер, но был выпущен под поручительство. Насколько мне известно, тюремному заключению он не подвергался.
         Об атмосфере в Москве, да и не только, говорят письма в адрес Алексея от брата Виктора и друга А.Н. Котельникова.
         Любопытную историю рассказывает брату Виктор 20 апреля 1924 года. Связана она с Детским домом "Труд и отдых" в Хомутовском переулке. В нем работала в то время Капочка и жена Виктора Ася. Заведовала Детдомом Софья Александровна Убранцева. Семейство Убранцевых ( эта фамилия встретится еще неоднократно) было в дружеских отношениях с семейством Галкиных. А над ДД "Труд и отдых" взял в 1921 году шефство ВСНХ и сохранял это шефство, пока все детские дома не перешли в ведение наркомпроса.
         Итак, весенняя история 1924 года в Хомутовском переулке, как ее рассказывает Виктор:
         "Ввиду того, что ребята в Детдоме стали взрослыми, они решили просить прислать к ним руководителя - партийного политработника. В конце концов им прислали партийца, который все это время работал в ЧК и ГПУ, но полуграмотного и ничего не понимающего в педагогике. Он не сумел подойти ни к руководителям, ни к ребятам. И они решили просить его заменить. С этого началась борьба. С одной стороны - он и большая часть технических служащих, с другой - руководство во главе с Софьей и Капитолиной."
         В чем же чекист обвинял руководителей? Во-первых, в том, что в Детдоме работает некая Эмилия Ивановна - жена белогвардейца - полковника. Во-вторых, в том, что под началом Софьи есть две ее сестры. В-третьих, в том, что якобы обнаружился ряд хищений. Капитолина и Софья подали заявления об уходе. При их рассмотрении оказалось, что обвинения необоснованны. За исключением наличия в штате сестер Софьи. В итоге у С.Урбанцевой заявление об уходе приняли, а "вместо нее был назначен заведующий-коммунист. У Капуньки заявление не приняли и настояли, чтобы она осталась."
         Теперь несколько строк из письма в Читу Александра Николаевича Котельникова, старшего друга Алексея, который спустя пару месяцев поехал к нему в Сибирь. "В Москве, - пишет он, - идет чистка хозяйственных и вузовских комячеек. В среднем вычищают 20 процентов. Говорят, что в Центросоюзе человек 70 удалили из партии. Рассказывают, что при чистке задавали примерно такие вопросы: Расскажите, что у вас в квартире? А зеркального шкафа у вас нет? А кабинета и мебели красного дерева? Есть. Ну, а в Крыму вы бывали? Бывал. С женой? Да. На какие же средства? Ну, а много там интересных дам? Очевидно, этот "бедняжка" вроде Краснощекова кутил с женщинами. Так что партию очистит здорово."
         Характеризует обстановку весны 1924 года мамино письмо Лене от 16 апреля, в котором она извиняется, что не могла вовремя ответить на его письмо, и объясняет задержку:
         "Милый Леня, в течение последнего времени, приблизительно 5-6 недель, я так безумно измучилась. что у меня не хватало просто физических сил взять в руки перо и писать тебе письмо. Стечение всяких обстоятельств так осложнило за последнее время мое состояние и положение, что нужно только Галкинскую живучесть, чтобы не падать духом и продолжать работать и вести твердо свою линию. К сожалению, так не напишешь всего в письме, т.к. на это нужно много сил и времени, да все равно словами всего не скажешь. Сам знаешь, новое время, новые птицы, новые песни. Хотя я себя ни в какой степени не обольщала надеждой работать с новым начальством так же спокойно и с доверием, как раньше, но во всяком случае не представляла, чтобы под меня велись какие-нибудь подкопы, т.к. за свои дела я совершенно могу быть спокойна. Совесть моя чиста и никаких преступлений за мной нет. Чтобы от меня отделаться, построили тонкую махинацию. Меня мобилизовали в счет 3000 на работу в деревню. Сам понимаешь, что с моими силами и здоровьем это, так сказать, не по носу. Приняв во внимание эти доводы, подтвержденные Ломовым, от мобилизации меня освободили. Из ВСНХ я ушла, подав заявление, и получила сейчас же предложение в СНК РСФСР секретарем вместо Гляссер. Я согласилась и работаю сейчас там.
         Но... кто-то - кто именно, не могу представить - на этом не остановился и, пользуясь московской заварушкой вообще и моментом чистки, посодействовал, чтобы меня вычистили. Мотивировка довольно классическая - "интеллигентка", преступление, сам понимаешь, не большое. Совершенно очевидно, что поход здесь против определенной старой группы, т.к. в таком же положении оказались все, начиная с П.А.Б.[Петр Алексеевич Богданов]
         Поход этот не ограничивается центром, а идет и по периферии, поэтому я тебе и советую повременить некоторое время с приездом в Москву, так как перетряска идет по всему фронту. Вчера у меня был Д.Н.[кто это, я не смогла определить - Т.К.] Я думаю, что и он себя сейчас чувствует не дюже крепко, поэтому и не советовал тебе торопиться с приездом. Во всяком случае, если ты сможешь вырваться из Читы и побывать в Москве, это было бы чудесно и вероятно, при известной энергии ты это сделать сможешь, приезжай, но оставаться сейчас в Москве не советую. Да пробыв, я говорю, в Москве несколько дней, ты сам это поймешь.
         Свои дела с партией я надеюсь ликвидировать более или менее благополучно, т.к. , повторяю, при объективных обстоятельствах, думаю, доводы будут в мою пользу. Но если захотят устроить личные неприятности, сам понимаешь, от них не спасешься. Буду надеяться на лучшее, помня русскую пословицу "Бог не выдаст, свинья не съест".
         Я, конечно, понимаю, что тебе очень скучно и хочется до смерти домой - посмотреть и Шурку [сыночка] и маму, но все-таки еще раз советую быть благоразумным и учесть все объективные обстоятельства. Я, конечно, уверена, что все это преходяще и скоро войдет в свое русло, но нужно быть спокойнее и не лезть на рожон. Я уверена, что Д.Н. сделает тебе все, что нужно, для переезда в Москву при первой возможности, как только атмосфера разрядится.
         Что касается всяких домашних дел, то все суета сует и всяческая суета. Старики пока здоровы, мать охает, видит по очереди всех во сне, отец начал работать в саду. Капины дела устроились благополучно. Виктор работает в хвост и в гриву и, очевидно, к Пасхе закончит свою Академию. Вася устроился на работу к Фомину и получил жалование за первые полмесяца. Думаю, что в этом отношении мне теперь станет немножко легче. Особенных новостей, кажется, больше нет, что же касается всего вышеизложенного, сам понимаешь, что особенно подробно об этом не напишешь..."
         К этому маминому письму можно сделать пару примечаний. В 1924 году Анна Васильевна Белова уходит из ВСНХ на работу в СНК РСФСР секретарем, а вскоре ее направляют в Управление делами СНК СССР референтом по вопросам промышленности. В этой должности она проработала до 1931 года. Что касается последствий "чистки", то А.В.Б. была восстановлена в партии спустя месяца три без перерыва стажа.
         Но пока только кончается 1924 год. В декабре мама сообщает по старой памяти о положении в ВСНХ, где все еще идут изменения и "разная буча". "На работе, - замечает она, - это конечно отражается. Все злые, нервничают. Рыков в Президиуме бывает только на заседаниях и комиссиях. Пятаков пока еще в отпуске... Богданов от непосредственной работы отходит. Так что хозяина нет и разнобой чувствуется." В Москве и Люберцах с нетерпением ожидают возвращения Алексея из Читы, а пока, по крайней мере, ждут писем почаще - "деловых и интересных". Мама спрашивает, как поживает приехавший в Читу А.Н.Котельников, и надеется, что брат "чувствует себя с ним потеплее."
         Итак, в результате "бучи" в ВСНХ и кадровых перемен (в частности ухода П.А.Богданова, с 1926 года он председатель Северо-Кавказского крайисполкома) мама из-за обстановки недоброжелательности и интриг уходит в 1924 году из этого учреждения. Вторая половина 20-х годов - это работа в Совете Народных Комиссаров СССР экономистом и референтом по промышленности. Председателем Совнаркома после смерти Ленина стал А.И. Рыков. В домашнем архиве нет ни писем, ни документов того времени. Хранится только коротенькая характеристика - ходатайство члена КПСС с 1908 года В.А. Смолянинова, который в 1960 году просит улучшить жилищные условия А.В.Беловой. В частности, он пишет: " Я знаю тов.Белову Анну Васильевну по совместной работе в Совнаркоме с 1925 по 1930 гг, а ранее , в 1918-1921 гг по ее работе в ВСНХ, когда я возглавлял Областной совнархоз в Смоленске. Знаю ее как хорошего, честного и добросовестного члена КПСС и работника."
         Конец этого десятилетия - это конец личной неустроенности мамочки и ее непродолжительного романа с Анатолией Ивановичем. Мама мне о нем никогда не говорила, и фамилии его не знает даже моя старшая двоюродная сестра Галочка, дочь Виктора, которая видела этого, по ее словам, "веселого, крупного, очень подвижного, остроумного человека".
         С молодым инженером-строителем Константином Александровичем Кудрявцевым судьба свела ее в Люберцах. Она приехала из Москвы в выходной день навестить родителей. Он привез из Смоленска письмо отцу и матери от Виктора, с которым там работал. Взаимная симпатия моих будущих родителей не заставила себя долго ждать. Любовь увенчалась браком, и 16 сентября 1930 года родилась я, Татьяна.
         В Москве мы жили в двухкомнатной квартире в старом купеческом одноэтажном доме с двумя мансардами на углу Воротниковского и Дегтярного переулков. У нас были две небольшие смежные комнаты с большими окнами во двор и с печным отоплением. Чтобы попасть на кухню, нужно было пройти через три коридора. Достоинство же кухни состояло в том, что она была не коммунальная, а только наша. Дом в Воротниковском отлично описала Л.Б.Лебединская в книге "Зеленая лампа". Ее семья - Толстые - были нашими соседями, а Лидия Борисовна была тогда Лидочка Толстая.
         В 1931 году мама начала работать в Госплане СССР, сначала заместителем начальника, а затем начальником отдела химической промышленности. Объем работы и степень ответственности были велики. Много сил и времени уходило также на партийную работу. В 1932-33 гг она была членом комиссии по чистке партийной организации на фабрике "Парижская Коммуна". Об этом мама не любила вспоминать, да практически и не вспоминала. Лишь в 1964 году, рассказывая о неожиданных встречах в санатории в Кратово, упомянула имя Полины Павловны Лапидус, с которой была в той самой комиссии, и имя Маскатова, председателя комиссии.
         Из-за загруженности мама не имела возможности уделять достаточно времени дочке, и ребенок был на попечении няни Марии Матвеевны Сулацкой, которая обожала девочку и любила повторять, что "таких ребят только в девках родят". На лето няню с Таней отправляли в Люберцы, где они жили до холодов.
         "Светлым пятнышком" для мамы, как она говорила, и возможностью побольше общаться с дочкой стала поездка вместе с ней в Хабаровск, где был тогда на военной службе "папа Косточка", как я его называла. Поездку в "домике на колесах", она состоялась, видимо, летом 1934 года, вспоминали потом часто и мама, и дочь. Ехали 12 дней. Впечатлений много. Таня: "А как называется эта река?" Мама: " Амур."
         Таня: "Не может быть. Так называют только девочек." А в Хабаровске водили по улицам медвежонка, и стоило большого труда убедить Таню, что брать его в дом не стоит. И как-то раз, когда у папы было свободное время, долго и весело гуляли втроем. Но придя в дом, очень огорчились - оказалось, что его основательно пограбили: мимо проходил цыганский табор.
         "Светлое пятнышко" оказалось у мамочки очень небольшим. Пришлось вернуться в Москву, на работу. Конечно, трудные, нервные и перегруженные будни ( с работы возвращалась ночью) скрашивались изредка свободными выходными днями и иногда вечерами. Тогда ездили в Люберцы к папе и маме (дедушке и бабушке), где по возможности собиралась вся семья Галкиных (если никто не был в отъезде). Принимали гостей в квартире в Воротниковском переулке. Ходили в театр. Таню привели в Большой на "Евгения Онегина", когда ей не было и пяти лет.
         Как мама значительно позже писала в автобиографии, "оценить этот период большой организационной работы сможет только история. Все и вся горели энтузиазмом и коллективным напряжением воли народа".
         Об обстановке начала 30-х годов дают некоторое представление мамины письма в Сталинабад, где в 1932 году в Санитарно-бактериологическом институте Таджикистана работала ее сестра Капитолина. Там же "милая, родная, дорогая Капуля" во второй раз вышла замуж. Избранником был Георгий Александрович Стефанович.
         Этот брак тоже оказался непродолжительным. Наверное, все дело в том, что у Капочки были очень высокие моральные критерии в оценках ее спутников жизни, и этим критериям они не отвечали. Но тогда, в 1932 году, вся семья радовалась за Капочку.
         Из маминых писем в Сталинабад - от 16 и 28 мая, 14 июня, 2, 9, и 11 июля - сделаю несколько, на мой взгляд, интересных выдержек - и об общей обстановке, и о семейных делах.
         "Дома у нас все хорошо. Старики разъезжают по театрам. Были в Художественном, смотрели "Страх" и "Дядю Ваню". Настроение у них хорошее. Только мама очень устает. Много у нее заботы, главным образом с кормежкой всей братии. Больше всего активности приходится здесь проявлять мне и помогает Васюта. Он в хозяйственном отношении молодец. Женя уехал в Казань в командировку, вернется числа 30-31 мая. Может, привезет туфли. Говорят, что в Казани есть обувь приличная и дешевле. Может, утка. Шуран учится, философствует и читает. Я и Костя по-старому." [Шуран - это самый младший брат Шура, Александр Первый]
         "....мне пришла в голову мысль поехать на отпуск к тебе. Относительно отпуска я еще не решила. Дело в том, что у нас в учреждении, как и полагается, реорганизация. Примерно настроение, как и у вас в Институте. Я решила, как кажется, тебе и писала, перейти в ВСНХ , теперь это так называемый Наркомтяжпром. Сегодня вечером у меня окончательные переговоры на сей счет... к тебе приеду почти наверное, если не случится каких-нибудь военных, политических или других осложнений..."
         "...... Питаемся общими силами, правда не блестяще, но ничего, не голодаем. Мясо 15 руб. кило, курица 25-28. Питаемся яйцами. Недавно я купила удачно свинины, а иногда что-нибудь достанем в закрытом. Плохо с мукой - белой и сахаром. Сахар 20 рублей кило. Конфет совсем нет. Дают, как и сахар, по карточкам.
         В.Б. уезжает в Сталинабад 20-25 июня. Пошлю с ней тебе туфельки. Одни я купила в закрытом - ночные, мягкие, очень хорошенькие, другие Женя привез из командировки из Казани - татарские, красненькие. Хотелось бы послать чего-нибудь съестного и вкусного, да ничего в Москве нет - селедок достать почти нельзя, особенно в упаковке..."
         ".....брат Шурка получил со своей кафедры фармакологии рекомендацию для зачисления на научную работу. Если не будет возражений со стороны общественных организаций, то лет через 7-8 будет доцентом и профессором..."
         Забегая вперед, скажу, что научная карьера дяди Саши - Александра Васильевича Галкина не состоялась. В Медицинский институт , где он учился, поступил донос, согласно которому А.В.Галкин с друзьями читал письмо - завещание В.И.Ленина в адрес XIII съезда партии с нелицеприятной критикой Сталина. Талантливого, но "неблагонадежного" студента сослали в Среднюю Азию, куда ему родные писали "до востребования" по адресу: гор.Бек-Бури, ст.Карши, Средне-Азиатской жел. дор. По окончании срока ссылки - приблизительно середина 1935 года - Александр вернулся в Москву и был принят в тот же институт на тот же - третий - курс, но рекомендацию в аспирантуру по окончании института ему так и не дали. Усердные занятия после ссылки не помешали Александру влюбиться в сокурсницу Сонечку - Софью Павловну Михайловскую, ответившую ему взаимностью. В 1938 году они закончили институт с красными дипломами и были направлены на работу в селение Ак-Дарья
         (под Самаркандом), где организовали больницу и проработали в ней вплоть до войны. В 1940 году у них родился сын Павел.
         Но продолжу выдержки из маминых писем 1932 года в адрес Капочки :
         "Васятка устраивается работать в Томилине, ему не везет что-то , так как в Химках постройка ликвидировалась и передана в военное ведомство. Ведет он себя удовлетворительно. Женя уехал в командировку в Караганду, в Кузнецкий район в Сибири. Пробудет там, очевидно, до 1 августа ... Костя работает по-старому..."
         В письме от 2 июля мама с благодарностью пишет о посылке, которую сестра прислала в Люберцы из Сталинабада. "Наша мамочка, - с улыбкой замечает она, - от умиления всплакнула, а мы над ней поиздевались, что она, мол, заплакала от огорчения, что ты мало прислала спиртишки, а особенно мало мучки и рису. Утешали усиленно, что свою ошибку ты исправишь и пришлешь при случае еще побольше, а главное сахарного песочку, т.к. у нас нельзя сварить ни фунта варенья. Сахар стоит 20-24 руб. кило. Ты, душечка, не сердись. Это, конечно, шутка. Спасибо, спасибо за все..."
         "С деньгами в Москве очень туго. Очень дорога жизнь. Хочу ликвидировать кое-что из своих вещей к отпуску. Не знаю цен. Занесу в комиссионный магазин, спрошу, если будет цена подходящая, то ликвидирую. Ну, это пустяки..."
         Летом мама и папа жили практически на два дома - в Москве и в Люберцах, куда старались приехать не только в выходной день, чтобы повидать родителей, братьев и дочку. "Дома относительно все хорошо и благополучно, - пишет мама сестре, имея в ввиду Люберцы, - папа возится в саду. Ругается по малости, что зря рвут то его цветы, то ягоды, а то скоро еще оборвут и несозревшие яблоки, хотя пока еще их никто не рвал. Чуть не на каждой яблоне написал - "рвать воспрещается". Мама хлопочет по хозяйству. Трудно! Ведь не хватает то одного, то другого... Вася работает с Шишляевым около Томилина. Пока работой доволен. Ухаживает усиленно за сестрой Шуры Рогозина, она разведенная жена. Не обходится без ревности со стороны мамы и неудовольствия папаши...Чудаки!"
         "....Женюшка, я тебе писала, в командировке в Караганде...Шуркан работает месяц или около того на практике в Люберецкой аптеке. После практики идет на каникулы, а затем будет уже на третьем курсе.
         Костюшка работает на библиотеке [на строительстве библиотеки им. Ленина на Моховой - прим. ТК.], скучает, т.к. строят плохо - нет материалов. Раскаивается, что не поехал в Хабаровск, хоть бы заработал денег. Ну, это неважно!..." [в Хабаровск отец поехал на следующий - 1933 год - прим. Т.К.]
         "...9 июля вечером была Л.В. [Л.В. - Лариса В. Газенко, супруга Георгия Григорьевича Газенко, директора Санитарно-бактериологического института Таджикистана в Сталинабаде, которая ненадолго приехала в Москву. Супруги Газенко с сыновьями (Виктор и Олег) по возвращении в Москву в 1932 году жили на 2й Тверской-Ямской улице, недалеко от Воротниковского переулка, поддерживали теплые дружеские связи с мамой, бывали в Люберцах. Фамилия Газенко еще встретится в моем повествовании.] Оказывается, она устраивается на работу в лабораторию Санупра Г.П.У. Ну, и ей нужно поручительство. Конечно, я ей дала."
         "....Сегодня вечером поеду в Люберцы. Не была два дня. Соскучилась о дочке. Достала ей немножко черной икры. Очень плутишка любит. Лопает икру ложкой..."
         Вот так и жила моя мамочка в 1932 году. Душа ее была полна любви, заботы, беспокойства, повседневная жизнь - трудностей и иногда радостей.
         В 1934 году - в декабре - в люберецкий дом пришло большое горе. Едва перешагнув за тридцать, умер Василий (Васюта) - опора в доме, хозяйственный, заботливый, веселый и добрый. На стройке в Томилине, где он работал прорабом, произошел несчастный случай, у Василия была сильно повреждена грудная клетка. Следствием стал гнойный плеврит, который прорвался внутрь, в результате - общий абсцесс. Его оперировали 11 раз, причем трижды - правую почку, которую в конце концов отняли. Василий умер 15 декабря 1934 года в полном сознании. Не выдержало сердце - он боролся три месяца.
         Спустя два месяца после кончины Василия на свет появился 24 февраля 1935 года его сын Василий (это уже Третий Василий в Галкинской семье). Его матерью была Зинаида Александровна (в девичестве Рогозина), та самая Зина - сестра Шуры Рогозина, о которой в свое время писала мама. Вдова Василия Васильевича осталась жить в люберецком доме Галкиных, и имена Зинаиды и Васятки будут многократно повторяться.
         Время шло. Третье десятилетие XX века было не легче второго. Перегрузки на работе, заботы о близких, которым, как и всем, жилось нелегко, подорвали мамино здоровье. Осенью 1936 года ей пришлось серьезно лечиться, а в отпуск поехать в санаторий, откуда писала : "...сегодня ровно месяц, как уехала от вас... Я что-то поправляюсь плохо. Стараюсь не беспокоиться, кушать, но что-то у меня плохо выходит. Скучаю, аппетит плохой и в весе не прибавляю. Хорошо хоть печенка болит поменьше, не тошнит." "Я себя чувствую не очень важно и меня, верно, отсюда в срок не выпустят, хотя без вас и моей доченьки очень скучаю..." Под словом "вас" подразумеваются "любимые старички", "беспокойная Капуля", которая вернулась из Сталинабада, брат Витенька с женой Асей и дочкой Галочкой, которые уже перебрались из Смоленска поближе к родителям, брат Шурик - студент, вернувшийся из ссылки, Зиночка с маленьким Васяткой, имя которого появилось в письмах впервые, "перегруженный работой Костенька", закончивший службу в Хабаровске и работавший в Наркомчермете.
         Жестоким стал в 1936 году удар, нанесенный всей семье Галкиных сообщением из Тобольска, где работал тогда самый старший из братьев Алексей, участник 1 Мировой войны, раненый под Пинском, член ВКП(б). Опытный экономист-финансист, окончивший коммерческое училище, а затем и коммерческий институт, он специализировался в последнее время в области рыбной промышленности. С 1935 года Алексей работал заведующим планово-финансовым отделом "Обрыбтреста" в Тобольске. Там он был в августе 1936 года арестован как участник несуществовавшей так называемой "контрреволюционной углановской организации". В Тобольске Алексей был с женой Эммой Карловной Берзиной и 14-летним сыном Сашей (Александр Второй), на глазах у которого его увозили и которому он успел крикнуть: "Уезжайте в Москву!" Следствие длилось немногим более года в Тобольске и Омске. В сентябре 1937 года по приговору специальной коллегии Омского областного суда Алексей Васильевич Галкин был расстрелян в Тобольске. Спустя 20 лет, в декабре 1956 года, судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР "отменила приговор в отношении А.В.Галкина и его товарищей и прекратила дело за отсутствием в их действиях состава преступления".
         В 1989 году Александр Берзин (сын Алексея Васильевича Галкина) ездил в Тобольск и с достаточной долей уверенности нашел место расстрела отца на берегу Тобола и место его "захоронения" близ деревни Малозеркальцево в 30-ти километрах от Тобольска.
         Факт ареста и расстрела брата Анна не могла не рассматривать в общем контексте событий в обществе. Нависшие черные тучи сгущались. После XVII съезда ВКП(б) становилась известна судьба его делегатов. Потом было таинственное убийство С.М.Кирова и не менее таинственная смерть М.Горького. В январе 1937 года состоялся процесс "антисоветского троцкистского блока". Содержание выпущенного в свет в том же году Юридическим издательством НКЮ СССР судебного отчета об этом процессе было маме хорошо известно. Известна и судьба, постигшая "участников блока". Из 17 человек 13 были расстреляны, четверо получили от 8 до 10 лет тюрьмы и лишения затем политических прав на пять лет. На "суде" председательствовал В.В.Ульрих, государственным обвинителем был А.Я.Вышинский.
         Неумолимо приближался 1938 год.
         Анна Васильевна Белова была арестована в ночь 17 на 18 февраля.
         Ее "Дело" - это два тома за номером 15764 Р - 1369, первый том 56 листов, второй - 29. Я прочла их в 1993 году в небольшой комнатке ФСБ на Кузнецком мосту, где мне выдали "дело" по моему запросу. С момента подачи запроса до того дня, как я взяла в руки две папки, прошел месяц. Как мне любезно объяснили, архив подобных документов находится далеко от Москвы. Прочитав и сделав выписки, что было разрешено, я на пару дней слегла.
         Как явствовало из "Дела", основанием для ареста А.В.Беловой послужили показания арестованных ранее Смирнова, Межлаука, Борилина, Фишзона. Согласно предъявленному А.В.Беловой обвинению она "является участником антисоветской организации правых в Госплане СССР, ликвидируемой нами [т.е. органами НКВД - прим. Т.К.], принимала активное участие во вредительской разрушительной работе в области планирования химической промышленности".
         Справка на арест дана за подписью ВРид. нач. 3 отд. ГУГБ НКВД комиссара Гос. безопасности 3 ранга Минаева от 28 января 1938 года.
         Ордер  807 на арест и обыск датирован 18 февраля 1938 года.
         Арест и обыск производились ночью. Дочь семи лет, то есть я, спала. Видимо, шума было немного. Что искали, осталось неизвестным. В протоколе обыска в качестве улик значатся книги Зиновьева, Угланова, Рыкова, Троцкого, а также обойма от браунинга (?). Проводили обыск Башлаков и Козлов. Присутствовал дворник Свирюков.
         Обыск был проведен днем 18 февраля и в мамином рабочем кабинете. В качестве вещественных доказательств "преступной деятельности" значатся "книги на иностранном языке [каком - не сказано - Т.Б.] с пометками и тетради на иностранном языке".
         Почему-то 17-ым февраля датирована анкета (наверное, заготовленная заранее), которая заполнена мамой и в которой, наряду с данными о месте и времени рождения и месте работы указано: муж Кудрявцев Константин Александрович, инженер. Отмечаю этот факт потому, что до сих пор (ноябрь 2000 года) не могу понять, почему все-таки не пострадал отец. Предположение, что его не арестовали потому, что их брак с мамой не был зарегистрирован, считаю неубедительным. Также неубедителен, по-моему, довод, что его спасла беспартийность. То, что арестована жена, на его работе в наркомате черной металлургии знали от него самого. Отец рассказывал, что в тот же день, 18 февраля, он пошел на прием к наркому черной металлургии и доложил о случившемся. Нарком посмотрел на него и сказал всего два слова: "Иди работай". На том и кончилось : отец остался работать ведущим специалистом отдела капитального строительства наркомчермета, которым с 1939 года руководил И.Ф.Тевосян.
         Согласно "Делу", первый допрос А.В.Беловой проводился 20 февраля начальником 3-его отдела Коротковым. В предельно лаконичном протоколе только указано: муж Кудрявцев К.А., дочь Татьяна 7 лет, а также сказано, что в 1924 году исключалась из партии и в том же году восстановлена. Страница "Дела", обозначенная как "показания обвиняемого", пуста.
         Второй протокол, датированный 15 марта, содержит лишь короткую запись: "достаточно изобличается в том, что состояла в антисоветской вредительской террористической организации в Госплане и вела подрывную работу". Под протоколом отметка : "От подписи отказалась".
         Третий протокол - от 26 марта. Вопрос: Признаете ли себя виновной?
         Ответ: Нет, не признаю.
         Вопрос: Где, когда и кто вовлек в антисоветскую организацию?
         Ответ: Я еще раз утверждаю, что ни в каких антисоветских организациях не состояла. Смирнов показывает неправду. То, что говорит Межлаук, отрицаю. Как и то, что говорят Борилин и Фишзон. Я ни в каких антисоветских организациях не состояла и о существовании их мне не было известно.
         В "Деле" сказано, 1) что Смирнов Геннадий Иванович назвал Белову А.В., начальника химического отдела, членом правой организации, в которой были также Межлаук, Лауэр, Ротайчак;
         2) что Межлаук Валерий Иванович назвал Смирнова, Квиринга, Белову;
         3) Борилин Борис Семенович назвал Белову, Айзинсона, Чадаева, Кошкарева;
         4) Фишзон Авраам Григорьевич назвал Белову.
         Очных ставок не было, сказано в "Деле".
         (Ко времени ареста мамы почти никто из названных лиц физически и не мог участвовать в очных ставках. Фишзон на суде от показаний отказался, был расстрелян 8 января 1938 года. Борилин от показаний, данных на следствии, отказался, виновным себя не признал, был расстрелян еще 26 ноября 1937 года. Квиринг Эммануил Ионович виновным себя не признал, был приговорен к расстрелу, расстрелян 26 ноября 1937 года. Смирнов на суде показаний против А.В.Б. не давал.)
         И, наконец, четвертый протокол - протокол объявления окончания следствия от 27 марта 1938 года.
         В обвинительном заключении, зафиксированном в протоколе, говорится, что А.В.Б. " с конца 1936 года состояла участником антисоветской вредительской террористической организации правых в Госплане СССР, в которую была вовлечена Смирновым Г.И." Ее целью была "дезорганизация и создание диспропорций в химической промышленности". Она "знала ряд участников организации и была в курсе их подрывной работы". "Виновной себя не признала". "Изобличается показаниями Смирнова, Межлаука, Борилина и Фишзона".
         13 мая 1938 года состоялось подготовительное заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР. Как значится в протоколе этого заседания, на нем председательствовал Зарянов, членами коллегии были Преображенцев и Жагров, участвовал в заседании заместитель прокурора СССР Рогинский.
         Последний, шестой протокол в 1 томе "Дела" - это протокол закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР. Заседание состоялось 14 мая 1938 года, длилось 15 минут, с 9 ч. 30 мин. до 9 ч. 45 мин..
         В протоколе сказано: "Виновной себя не признает".
         Приговор - десять лет с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет. Срок исчисляется с 17 февраля 1938 года.
         Ст. ст. 58-7, 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР.
         Ст.ст. 319 и 320 УПК РСФСР.
         На этом приговоре я временно прерву рассмотрение "Дела" А.В. Беловой и вернусь к нему, когда в моем повествовании наступит 1949 год.
         С 18 февраля 1938 года мама находилась в Лефортовской тюрьме в Москве. Примерно через две недели после приговора, вынесенного 14 мая, ее перевели в Казань, в Казанскую тюрьму, где она пробыла год. Затем ненадолго была Суздальская тюрьма и, наконец, примерно с июня 1939 года до 27 ноября 1939 года, - Владимирская тюрьма. Из Владимира путь лежал на восток, в Красноярский край. В "пункт назначения" - станция Решеты - А.В.Белову привезли 21 декабря 1939 года.
         Прежде чем продолжить рассказ, хочу привести лишь несколько фактов, характеризующих обстановку 1938 и 1939 годов.
         В марте 1938 года, когда мама сидела в Лефортовской тюрьме, шли заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР, на которых рассматривалось дело антисоветского "право-троцкистского блока". Обвинялись Н.И.Бухарин, А.И.Рыков, Х.Г. Раковский, Н.Н.Крестинский, А.Икрамов, Д.Д.Плетнев и другие, всего 21 человек. Председательствовал на процессе тот же В.В.Ульрих, государственным обвинителем был тот же прокурор Союза ССР А.Я.Вышинский, что и на процессе 1937 года. 18 обвиняемых были приговорены к расстрелу и расстреляны, трое получили сроки - 10, 20, 25 лет. Тем, кто интересуется историей своей страны, следует прочитать стенографические отчеты об этих процессах (1937-1938 гг), чтобы прочувствовать и понять всю абсурдность предъявленных на них обвинений.
         Между тем во время процессов и долго после них печать была полна статей, заметок, репортажей, авторы которых клеймили позором "врагов народа", требуя для них "высшей меры наказания". "Эта падаль, - писал журнал Союза Советских писателей СССР "Красная новь", - покушалась на жизнь нашего Сталина, вождя всего трудящегося человечества, и на жизнь друзей Сталина, вся деятельность которых направлена на завоевание счастья человечеству". Параллельно с ненавистью к "врагам народа" шли панегирики "нашему Сталину" - и в центральной печати, и в областной, и в районной, и в многотиражках.
         Страна готовилась к выборам в Верховный Совет РСФСР, назначенным на 26 июня 1938 года (выборы в Верховный Совет СССР прошли в декабре 1937 года). Предвыборные материалы также украшали все полосы газет. Ежедневная рабочая газета - орган парткома ВКП(б), завкома, заводоуправления и комитета ВЛКСМ Люберецкого завода с/х машин - называлась "Теребилка". В номере этой "Теребилки" от 3 июня 1938 года на третьей полосе в центре напечатана большая групповая фотография, а также заметка моего деда под заголовком:
         "Спасибо товарищу Сталину за заботу о людях". В ней дословно говорится: "В день выборов в Верховный Совет РСФСР я отдам свой голос Ивану Алексеевичу Лакееву. Ценю я его за то, что он имеет выдающиеся заслуги пред моей дорогой Родиной, за что правительство и наградило его тремя орденами, присвоив ему звание Героя Советского Союза. Иван Алексеевич - бесстрашный авиатор, верный сын народа. Полковник тов. Лакеев вырос в семье рабочего, выучился в наших советских школах, воспитан партией Ленина-Сталина.
         Партия большевиков и товарищ Сталин сделали для нас очень и очень много, особенно для многодетных родителей.
         Только партия большевиков и советская власть помогли мне вырастить шестерых своих детей. Посмотрите на моих детей, на детей бывшего рядового рабочего, а теперь пенсионера. Все они учились в советских школах. Почти всех их учила в начальной школе наша знатная учительница, сейчас работающая в Ухтомской школе, Вера Петровна Бындасова. Мой сын Евгений окончил институт и учительствует в далекой Якутии, Виктор - научный работник по агрономии, Алексей тоже имеет высшее образование по рыбному делу и работает в г. Тобольске. Александр сдает сейчас дипломную работу на хирурга. Анна - инженер-химик, Капитолина - бухгалтер. И вот так же воспитала партия Ивана Алексеевича Лакеева, выдающегося сына народа, сталинского сокола. Он достоин нашего доверия, заслужил его честно и преданно. 26 июня я отдам Ивану Алексеевичу свой голос. Этим голосованием я, 78-летний старик, еще раз выражу свою любовь, преданность и благодарность самому дорогому сыну народа, вождю трудящихся Иосифу
         Виссарионовичу Сталину.
         В.Галкин,
         избиратель Киселевского избирательного участка."
         Под большим коллективным снимком подпись: "На снимке: очередное занятие кружка избирателей. Агитатор кузнечно-прессового комбината инженер П.З.Верба читает Конституцию РСФСР. Среди слушателей (справа) 78-летний избиратель тов. В.Н.Галкин".
         Дедушкину заметку я не решаюсь комментировать. Не знаю, не понимаю. Он был очень честным и умным человеком. Он знал, что мама - в тюрьме, что Алексей - арестован и "исчез", и при этом он благодарил. Известно, что многие и многие тысячи членов тех семей, от которых были оторваны, расстреляны, сосланы, заключены в тюрьмы сыновья, дочери, мужья, жены, братья и сестры, считали, что в отношении их близких произошла "грубая юридическая ошибка". Ослепление? Страх? Просто незнание?
         О том, что это "ошибка", думала и семья Галкиных. И делала попытки "добиться справедливости". В том же 1938 году, в декабре, дедушка написал "прошение" в Прокуратуру. Из нескольких подобных заявлений в семейном архиве сохранилось только это:
         "Моя дочь Белова (Галкина) Анна Васильевна, рождения 1892 года, работавшая в Госплане СССР, подвергнута аресту органами НКВД 18 февраля 1938 года, ордер  807.
         Означенное обстоятельство явилось большим несчастьем для моей семьи, которая по своим убеждениям всегда была честной большевистской семьей.
         Моя дочь с раннего возраста самостоятельно зарабатывала себе хлеб и училась, а в 1917 году по своему мировоззрению вступила в ряды ВКП(б) и на протяжении 20 лет была честной и преданной коммунисткой, проводя в жизнь генеральную линию партии.
         На работе в Государственных учреждениях она также, не щадя сил и энергии, честно работала, борясь со всякими антигосударственными течениями.
         Я - отец Беловой, из крестьян, в течение 36 лет служил на б. Казанской жел.дор., в настоящее время пенсионер, имея от роду 80 лет, отдаю последние силы и свой житейский опыт делу создания коммунистического общества, являясь активным общественником в Люберецком Горсовете.
         Для меня, беспартийного большевика, такая репрессия по отношению к моей дочери не может уложиться в сознание как должное и объективное.
         Нельзя не допустить предположения, что моя дочь явилась жертвой злостной клеветы со стороны бывших начальников по месту прежней службы в Госплане, с которыми она на деловой почве вела беспрерывную борьбу, о чем известно Пром. сектору ЦК ВКП(б), куда она неоднократно обращалась за помощью и советами.
         Во имя правды и революционной законности прошу Вашего указания о пересмотре дела Беловой А.В., в невиновности которой я уверен, и, если возможно, о возвращении семье моей дочери, состояние здоровья которой в возрасте 46 лет внушает опасение, что дальнейшее ее пребывание в изоляции окончится смертью.
         В.Н.Галкин
         10 декабря 1938 года."
         Мы сейчас, вступив в новое столетие, по истечении шести десятилетий после описываемых событий и всего пережитого в конце XX века, можем даже снисходительно улыбаться наивности моего деда. Как бы мы ни относились к его словам в газетной заметке или в письме в Прокуратуру - как к слепоте и глупости или как к дипломатической попытке убедить власти в своей лояльности, - но таким был дух времени. Большинство людей (исключения были редки) верило в чистые помыслы "дорогого сына народа, вождя трудящихся Иосифа Виссарионовича Сталина", верило в идеалы "генеральной линии партии" и безоблачного грядущего "коммунистического общества", в "правду и революционную законность".
         Эта "революционная законность" и привела моя маму 21 декабря 1939 года в ГУЛАГ. На протяжении восьми лет ее почтовый адрес был: Ст. Решеты Красноярского края, Краслаг ОЛП 10, 1-я командировка з/к А.В.Беловой. В этот адрес было послано по почте много писем. Однако как обратный адрес "Ст. Решеты" встречается очень редко, в основном на почтовых открытках. Между тем в домашнем архиве мамины письма есть, но посланы они были не по почте, то есть не через лагерную цензуру, а "нелегальным путем". Добрые люди выносили письма за пределы лагеря и находили возможность отправить их, в основном в Люберцы сестре Капитолине и дочке Тане. Конечно, письма доходили не все.
         Приведу с небольшими купюрами первое лагерное письмо, полученное от мамы, причем почти из ее рук. История его такова.
         17 февраля 1940 года мама получила в лагере телеграмму : "24 приезжаем в Решеты целуем Костя". Телеграмма пришла 13-го числа, а вручили ее 17-ого. Но это - так, второстепенная деталь. А главное - к маме из Москвы в Решеты приехали Костя и Капочка, приехали, преодолев бюрократическо-советские препоны и несколько тысяч километров. Приехали сами, и, конечно, привезли посылочку-передачу.
        
        
         Им, несмотря на все хлопоты, не разрешили свидания с з/к Беловой. А Капочка с Костей получили переданное им тайком это страшное письмо:
         "Мои чудные, родные, любимые! Целую Вас крепко, крепко, нежно, нежно, мои соседочки, которых я, к сожалению, не могу даже видеть, хотя все мое существо с вами, я даже спать не могу, так и стоите вы у меня перед глазами...
         Звездочки мои ясные, далекие, недосягаемые, сейчас получила от вас, т.е. Косточкину записочку с тяжелым сообщением, что в свидании отказано. Что же делать? Я уже привыкла к несправедливости, человеческой жестокости, часто чистым издевательствам. Я не знаю только, кому это нужно и за что все это делается по отношению ко мне. Два года, третий сплошного глумления физического, морального, умственного. Все это не вяжется просто со здравым смыслом, человеческой элементарной справедливостью. За что? За то, что все свои скромные силенки я вкладывала в то, чтобы быть полезной. Есть же предел человеческому терпению. Временами я просто боюсь, что не выдержу. Если бы не ваша любовь, помощь, забота, защита, клянусь, я давно кончила бы счеты с жизнью. Только вы спасаете меня! Не забывайте меня, хотя я знаю, что об этом не нужно просить вас. Спасите меня, т.к. я и вовсе ничего сделать не могу. Всякое мое желание, мечтание, мероприятие наталкивается на сплошную тяжелую тюремную стену, которую я пробить не в состоянии... Не обращались ли вы - или это бесцельно, или по каким-нибудь причинам невозможно - к Ульрих Анне и через нее к нему, хотя, конечно, возможность что-нибудь сделать через них, очевидно, очень сомнительна.
         Вы интересуетесь, как я жила и как живу. Описать все невозможно. Столько здесь было нелепостей, ужаса, анекдотов, подлости, пошлости или всего вместе и в отдельных сочетаниях! Из Москвы после суда, который был больше похож на какой-то дикий фарс, который всего продолжался 10-15 минут, через две недели я попала в Казань. Ехала мимо вас в обычном вагоне, только с решетками. В Казани режим, особенно первое время, был дикий. В камерах, сырых, с окошками в маленькую фортку с двойными решетками, на ячке и сухой капусте пришлось сидеть 11 месяцев. Лавочка была очень ограничена. Можете сделать заключение: из посланных вами денег у меня за это время скопилось около 300 руб., т.к. в тюрьме их тратить было некуда. Постели, т.е. койки, прикреплены к стене и на день поднимаются, т.ч. даже полежать, кроме болезни, по разрешению врача и начальника, невозможно. Ровно в одиннадцать койки опускались и до семи можно было спать. Без 15 м. в семь в течение 2-3 минут нужно встать и убрать койку, которая механически поднималась к стене на весь день, т.е. 16 часов, которые проводите в камере, в четырех стенах сидите или ходите, не прислоняясь к стенам. Прогулки 20-30 м. самое большое. Два раза в сутки можно сходить в уборную на 7 минут, если за это время не управитесь, делайте, как угодно. Так с целым рядом отдельных деталей без перемен, изменений, впечатлений, кроме писем от вас и первое время газет почти целый год. Платье было казенное. Синяя юбка и кофта из чертовой кожи или грубого сатина с коричневыми полосами на подоле, воротнике и рукавах. Ботинки военного образца на мою ногу в течение года были 44 номера, представляете, портянки бязевые и последнее время выдали чулки. Белье, рубашка и штаны, бязевые. Верхнее - бушлат или, как его теперь называют, полупальто, тоже из той же материи, такого же фасона и с коричневыми полосами. Единственное удовольствие - не было насекомых. Белье постельное и личное меняли 3 раза в месяц
         Лучше в смысле питания и мягче в части режима было в Суздале. Можно было лежать сколько угодно, койки не поднимались. Питание значительно было лучше. Я по приезде лежала там в больнице, т.к. чувствовала себя очень плохо, но в больнице отошла и немножко оправилась. Жаль, что в Суздале продержали нас мало и направили во Владимир, больше похожий на Казань, хотя помещение во Владимире было несколько лучше, светлее, суше. Но было в течение 2-х месяцев отчаянно скверное питание и последнее - очередное издевательство. 10 августа всех нас в бане остригли наголо. Я говорю всех, но об этом узнала только теперь, ведь связь в тюрьме минимальная. В Казани я сначала сидела в камере вдвоем с одной московской врачихой, с которой встретилась теперь в лагерях, она назначена врачем на 1-й л/п. Это было нечто вроде карантина 1 1\2 месяца, а затем перевели в камеру 6 человек, где мы в одинаковом составе были до отъезда из Казани, т.е. до апреля месяца. В Суздале в том же составе были до переезда во Владимир. Перед отъездом нас поделили так, что верно, вот судя теперь по вашему сообщению, часть более здоровую отослали в дальние лагеря вроде Нагаевска, как С.Белич. Более слабых и больных оставили во Владимире.
         Из Владимира мы выехали 27 ноября в Столыпинских вагонах в неизвестном для нас направлении. Первое удовольствие было, что разрешили надеть свою одежду. Ехали мы почти месяц в купе 14 человек, но купе без щитов, т.е. видно уже, кто ходит в коридоре... В Решеты приехали 21 декабря. В течение этого времени горячей пищи не было, питались селедками, чечевицей в консервах через день и водой с хлебом.
         Об условиях здесь вы представление имеете. Вообще описать все подробно - людей, порядок, настроение и пр. детали - сейчас не могу, не хватит нервов, слов, бумаги, чернил. Многие вещи даже словами передать трудно. Ну, ладно! Во всяком случае, еще должна сказать, что мне легче, чем другим. Первое и главное - у меня есть ВЫ , и ВЫ мои совсем не такие, как у многих других, а у некоторых еще хуже - у них нет никаких или они в таком же, как я, и худшем положении. Во-вторых, еще у меня - это очевидно наследство моих любимых старичков - достаточно энергии. Я как-то все же легче приспосабливаюсь к условиям. Вот и здесь без всяких особых усилий, просто обратилась к Начальнику и сказала, что могу выполнять любую работу. Удалось работу найти по силам, и эта же работа помогла найти и устроить хотя бы косвенную связь с Вами. Вот пишу Вам и уже немножко успокоилась...
         Ваша посылка, мои любимые, безобразно шикарна... Многих вещей мне совсем не нужно. В частности платок, ботики, другие и вообще теплые вещи, тем более, что работать мне приходится в тепле, так что, ради Создателя, зря денег не расходуйте. Вещей личных мне тоже нужно минимум, тем более, что может быть и еще опасность, ведь могут переслать в другое место, более отдаленное. Тащиться в таких условиях с большим багажом мне не под силу. Но без вещей тоже нельзя. Вот даже ограниченные вещички, которые были со мной, мне очень помогли и поддержали меня здесь в течение этого времени до вас, т.к. я ликвидировала простынку и две рубашки со штанами. За вещи, конечно, так же , как и везде, можно сделать многое. В частности, за какие-нибудь чулки, пудру, рубашки, особенно цветную и "пошикарней" в кавычках, можно приобрести молока, мяса, сала и т.п. Очень высоко котируется вискозный трикотаж, т.ч. если в посылке трудно из Москвы послать продовольствие, то можно в ограниченном количестве прислать вещи подобного ассортимента... Из полученной передачи пришлось отдать голубые новые трусы курьерше Нине, чулки черные другой такой же девушке и т.д. Хотелось бы передать обратно вам валенки, если бы была уверенность, что не пойду дальше по снегу. Но, может, немилостивая судьба перестанет меня преследовать и повернется ко мне счастливой стороной. Теплые штанишки и рубашечку надела сегодня в бане. Что же касается жилеточки, то еще не получая известия, что ее шила мамочка, она мне показалась самой красивой и самой теплой из вещей, которые я видела в своей жизни. Верно, она ее согрела и украсила своим сердцем и своими слезами. Неужели я не увижу своих старичков и не обойму, не поцелую их старые ручки и глазки. Даже подумать об этом страшно.
         Так вот мне лично из носильных вещей нужен минимум...
         О продовольствии говорить нечего, что возможно, то и пришлете, ради Бога без особых сверх напряжений и трат. Денег наличных в дальнейшем не посылайте совсем, т.к. я еще до сих пор не получила посланных вами месяц тому назад по телеграфу 100 рублей."
         События из жизни мамы я излагаю в основном в хронологическом порядке и к этому письму, где она пишет, в частности, о Владимирской тюрьме, сделаю пару примечаний.
         Примечание первое. Есть два письма, полученных мамой во Владимирской тюрьме, первое (от 7 августа 1939 года) большое, второе (от 6 октября того же года) поменьше. Оба коллективные. Их писали дедушка, бабушка, Капитолина, брат Виктор, его жена Ася и я. Виктор: "Не думай, пожалуйста, что мы тебя виним в чем-либо, забываем о тебе или не верим тебе... Помним о тебе и думаем о тебе всечасно все, начиная с матери и кончая масеньким Васяткой...
         Просим тебя продолжать хлопотать и добиваться со всей присущей тебе энергией реабилитации... Написали заявление на имя прокурора г. Москвы и завтра подадим. Капа тебе об этом сейчас напишет..."
         Капа: "...Нюшечка, мы, вернее папа, подал вторично ходатайства о пересмотре дела. Я была у прокурора СССР и он сказал, что твое дело передал прокурору г.Москвы. Там был папа, сказали, чтобы подали еще на их адрес, так что мы подадим, а за справкой к прокурору я пойду опять сама, т.к. папа совсем плохо слышит. Очень хорошо, что ты подала и сама, хлопочи по возможности, отправляй, куда можно. На наше первичное ходатайство никакого ответа не было. Ну, а сейчас будем добиваться, где твое дело и какое по нему движение..."
         Бабушка: "Вся забота и разговор только о тебе, моя дорогая... Часто вижу тебя во сне, и ты всегда спешишь, как и всегда..."
         Дедушка: "Я очень угнетен, 20 месяцев не знаю, за что ты арестована."
         Примечание второе. Именно из Владимирской тюрьмы 11 октября 1939 года Анна Васильевна Белова послала письмо Сталину с просьбой о пересмотре ее дела и восстановлении справедливости. Факт, зафиксированный в "Деле" Беловой. Письмо, конечно, осталось без ответа, как и все письма в этот адрес от миллионов невинно пострадавших. Хотела бы я знать: их хранили или тут же предавали огню за ненадобностью?
         1940 - первый лагерный год - был особенно трудным, и психологически, и физически. Это видно даже из тех двух писем, которые дошли до Люберец с "оказией" и бережно хранились многие годы, как и другие письма из лагеря. Есть и посланная по почте открытка, датированная 25 апреля 1940 года и полученная 22 мая. В ней вопросы о дорогих людях и поздравления с 1 Мая.
         Что касается писем, то они датированы 11 и 22 декабря 1940 года. Возможно, между апрелем и декабрем она писала такие же отчаянные письма родным, но они не дошли. Итак, вот эти два письма с небольшими сокращениями.
         Письмо от 11 декабря: "Очень я огорчена и беспокоюсь, что вы не получаете от меня писем, я посылаю вам регулярно и очень часто... О себе могу сообщить, что я пока жива, как - сказать трудно. Иногда живу надеждой скоро видеть вас, кажется это вероятным и близким, тогда живешь как во сне подъем. Иногда берет отчаяние, ...отчаяние полное, граничащее прямо с ненормальным состоянием, вот так, как было здесь недавно." "Я вам сообщала в нескольких письмах, что пока я устроилась, правда с большим трудом, сравнительно с общими условиями и положением, прекрасно. Живем в комнате втроем. Правда, комната холодная, как решето, дует отовсюду, топить при наших морозах приходится и денно и нощно. У нас холодно! Мороз 30-35 о, а иногда еще и ветерок приличный. Ну, это пустяки! Топим. С дровами, как это ни странно, в тайге трудно, приходится изощряться всячески и платить всем, чем можно - и хлебом, и махоркой, и тряпками. Керосин, также с трудом, но достаем, тоже за всякие и всяческие мелочишки. Ну, с питанием, при вашей помощи тоже неплохо. Посылочку от вас от 24/XI получила вчера 10/XII. Спасибо вам, мои ненаглядные, за все, за все. Очень, конечно, важен и ничем не заменим сахар, так же, как и жиры. Сахару здесь не достать совсем. Даже начальство наше сидит без сахару, так что если у вас достать его можно без особых затруднений, просьба высылать сколько можно в каждой посылочке. Хорошо также и дешевых конфеточек. Я ведь скоро именинница. Признаться мечтаю, что вы об этом не забыли. Пришлете мне поздравительную телеграмму, лишнее одно, два письмишка и вкусненькую сладенькую посылочку. Хотя все ваши посылочки вообще вкусны и чудесны. Это я шучу. Не думайте, ради Бога, что я обнаглела до бесконечности."
         "Работы у меня очень много, работа ответственная, связанная с хлопотами и заботами. Отчасти, конечно, это хорошо, т.к. не дает возможности тосковать и волноваться. Придешь усталая и уснешь, как с камнем, а утром опять то же самое. Хотя сил становится значительно меньше, здоровьишко значительно ухудшается." [Примерно два с половиной - три года мама работала в лагерном лазарете полусиделкой - полурегистраторшей, заполняла лечебные карты, помогала страдающим. В письмах она называет свою работу очень тяжелой, ее очень много и работа ответственная, связанная с хлопотами и заботами. Какая конкретно это была работа, мама никогда не писала, а впоследствии со страданием душевным рассказывала о тех несчастных умирающих людях, которые проходили и уходили из жизни на ее глазах. Их убивал непосильный труд и голод. Многие были истощены до предела: кожа, кости, зияющее анальное отверстие, как писала она в "лечебной" карте. Часто не выдерживали в первую очередь мужчины, особенно молодые. - Прим. Т.К.]
         "Родные, получила от вас последнее письмо от Витеньки и Капочки от 22/XI . Встревожили они меня тем, что боюсь вы мне чего-то недоговариваете или недописываете. Как себя чувствуют мои родные старички, что с мамочкой и папой? Говорите, они заболели, пусть мамочка нацарапает мне хоть несколько строчек для успокоения моего, а то я несколько дней места себе не находила".[17 ноября скончался и 20 ноября был похоронен дедушка, а бабушка лежала тяжело больная.]
         "Косточка про меня тоже совсем забыл. Понимаю я его, что устал он ждать и писать ему мне особенно нечего, да уж человек так устроен, не хочется ему быть забытым и похороненным раньше времени. Витеньке спасибо за заботу и ласку, я ему послала два письма и открыточку с поздравлением на именины. Получили? Может сейчас налажу почту с вами лучше и надежнее. Оказия очень верная и хорошая. От Шуры не получаю ничего с августа. Капочка говорит, чтобы я не обижалась. Милая, любимая моя сестричка, я понимаю все, не обижаюсь, не сержусь, а все же немножко обидно и если бы не ты, то конечно была бы я давно одна забытая и беспризорная. Ты, ты, ты больше всех моя надежда. Ну как тебя благодарить и что сказать, не знаю. Слов мало... О доченьке говорить не приходится. Пишу ей отдельно длинное письмо."
         "Теперь о деле. Я ничего не предпринимала и не предпринимаю. Поддерживает ли связь Капочка с Лидиным адвокатом? Что он говорит? Что нужно сделать с моей стороны?... Мне кажется, что сейчас момент был такой, что предпринимать было ничего не нужно. Все равно безрезультатно. Напиши об этом мне обязательно..."
         Письмо от 22 декабря начинается с поздравлений всех, всех "ненаглядных, родных и любимых" с Новым годом, а "старичка-папочку" также с днем рождения и именин. О смерти папы, а затем и мамы, последовавшей 7 февраля, Анне сообщили только в марте 1941 года. Подробные письма об этих горестных событиях написали ей, кроме Капочки, Витя и Шура, специально приехавший к тяжело больной матери в Люберцы из Средней Азии.
         В письме от 22/XII Анна поздравляет и целует всех, всех. "Неужели и наступающий 1941 год не даст ничего радостного нового. Не хочется об этом думать. Будем надеяться, что он наконец будет решающим и я вернусь к вам, а вы будете все здоровы, радостны и бодры. Очень, очень беспокоит меня, что я не получаю от вас давно писем. Последнее было от Витеньки от 28/XI. Знаю, не сомневаюсь ни одной минутки, что вы к 14/XII послали мне и телеграмму, и письмо, и вкусненькую посылочку, ведь я именинница, но к моему великому огорчению я ничего еще не получала. Где пропадает, не знаю. Понимаете сами, как я из-за этого нервничаю... Не знаешь о вас, теряешь связь и начинаешь терзаться , что у вас не все благополучно, выбиваешься из сил и сама заболеваешь. Вот здесь на днях думала совсем капут пришел. Ну, сейчас ничего, отдышалась и чувствую себя совсем прилично. Больно нервна и тяжела окружающая обстановка. Конечно, от себя здесь ничего или почти ничего не зависит, все полно неожиданностей. Предпринимать или делать что-нибудь я совершенно не в состоянии. Очевидно, можно ждать только какого-то общего изменения по этим вопросам, т.к. все индивидуальные доводы остаются не заслуживающими внимания. Писать новое что-нибудь нет материала, а на старое один ответ: "Отказать". Чем убедить еще, не знаю. Капочка, была ли ты у дяди, который занимается делом Лиды? Что говорит он? Я видела здесь во сне, что ты была сама у мужа Анны Ив. [А.И. - жена того самого В.В.Ульриха, председателя Военной коллегии Верховного суда СССР - прим. Т.К.] и что он очень любезно с тобой разговаривал. Знаю, что это только сон. Думаю, что бесполезно делать попытки обращаться к нему. Капочка, ты помнишь одну фотограф. карточку у меня, на которой была надпись "белунчику-усанчику" Е.К. , так эта женщина тоже путешествует. Видишь! Ну, ладно, писать об этом не хочется. Нет сил..."
         "Я живу пока по-старому. Немножко похворала, сейчас отошла. Работаю очень много, но это меня не тяготит, когда есть силы..."
         "Здесь у меня наметились отношения с несколькими очень милыми людьми. Капочка, попробуй одно письмецо, конечно не открытку и без обратного адреса, прислать по адресу: Решеты, Красноярской жел.дор. Почтовое отделение. Екатерине И. Васенковой. До востребования. Моих инициалов и что для меня не нужно писать. Если так наладится, то будет очень хорошо, без задержек можно получать и письма и телеграммы..."
         Подошел к концу 1940 год, третий год неволи и первый лагерный год. Казалось, что страшнее, больнее быть ничего не может, но как оказалось - может. Наступил 1941 год. За этот год из Решет было получено в Люберцах пять писем и одна открытка. Четыре письма и открытка посланы в январе, пятое письмо - в сентябре. Что было с мамой, что она пережила в период с января по сентябрь, трудно себе представить. Горе приходило за горем. В марте из писем Капитолины, Виктора и Александра она узнала о кончине родителей - отца в ноябре 1940 года и матери в феврале 1941 года. Анна была любящей, очень заботливой дочерью, и невыносимым было для нее сознание, что она их больше не увидит и что последние три года была лишь источником их тяжелых переживаний. А в июне началась война, что не могло не сказаться самым ужасным образом на жизни в ГУЛАГе.
         Но пока еще начало 1941 года, январь. Январские письма из Решет - это и поздравления с Новым годом, и надежды, пусть самые слабые, на что-то лучшее, и отчаяние от сознания неисполнимости надежд, и растерянность из-за абсурдности происходящего, и жуткие детали подневольного существования .
         Вот что она, в частности, писала 5 января:
         "Живу мечтой увидеть вас здоровыми и бодрыми, мои родные бесценные старички. Так бы упала у ваших колен, обняла вас крепко и забыла бы все горе, которое пало мне на долю.
         Меня очень тревожат ваши сообщения, что вы не получаете от меня писем. Правда, возможности писать вам часто у меня очень ограничены, да и писать-то особенно нечего. Дни серенькие, тяжелые и тоскливые проходят один за другим, похожие друг на друга. Работаю там же, вот уже юбилей - целый год. Работы много. Это отчасти хорошо. Меньше возможности тосковать и мучиться... Собственно жить не приходится. Существую, благодаря вашим заботам и вашей помощи. Конечно, без них верно и не выдержала бы ни физически, ни морально...
         Получила два письма от своей красотки, радости, доченьки горяченькой слезки... Получу от нее или от Капочки письмо и как будто согреет меня теплым ласковым солнышком... А то иногда бывают ведь минуты жуткого отчаяния. Приходят самые дикие мысли, о том, что вы меня забыли, что я вычеркнута из жизни...
         Одновременно с письмом от Капочки от 23/XII получила бандероль с газетами, написано рукой Зиночки. Спасибо, родные! Газеты читаю с упоением. Давно не имели вестей из центра. Почитать вообще здесь совершенно нечего. Я неоднократно просила вас и Шурика выслать какие-нибудь старые журналы и книжки, тоже бандеролью, но, должно быть, вы этих писем не получили. Хотя и так я доставляю вам забот чересчур много...
         Капочка, была ли ты у адвоката, что он советует? Следует ли что-нибудь предпринимать сейчас? Писать у меня сейчас совсем нет силы."
         Оба последующих письма датированы одним и тем же днем - 15 января и во многом дословно совпадают. Не исключено, что она писала так, чтобы подстраховаться - не дойдет одно письмо, так дойдет другое. Письма исполнены тоской из-за того, что весточки с воли приходят все реже и реже, "все забывают понемногу". Кроме Капочки, сетует она, "все остальные не очень балуют меня письмами. Старичкам верно тяжело, хотя и безумно хочется почитать мамочкины каракульки. Костя видно совсем про меня забыл. От него писем не было с мая месяца. Что делать? Жизнь! Мне приходится мириться со всем. У остальных тоже верно нет времени. Еще изредка пишет Витенька. От Шуры, несмотря на обещания, ни звука нет с августа месяца."
         "Тоскую, тоскую и тоскую. Здоровьем похвастаться не могу. Скриплю понемножку. Иногда ничего. Работаю и забываюсь. А иногда сдаю и делаюсь почти неработоспособной... Не будь ваших посылок и моральной вашей поддержки, можно совсем отправиться к праотцам. Надеюсь, что 1941 год будет счастливей и принесет какие-нибудь перемены. Капочка, Костя, умоляю вас, принимайте все меры, чтобы изменить что-нибудь в моей судьбе, посоветуйтесь с кем-нибудь сведущим и напишите, что следует предпринять мне со своей стороны. Я в конце концов так дезориентирована, что теряю всякое чувство целесообразности. Писать вам письма и то становится тяжелее день ото дня... Знаю, что получая их, вы расстраиваетесь и страдаете не меньше моего. Ругаю себя, но пишу, т.к. не писать тоже не могу, зная ваше беспокойство. Писать только просьбы о посылках стало стыдно. Хочется вас освободить хоть от этой заботы, но... отказаться от вашей помощи нет сил, это значит отказаться когда-либо увидеть вас."
         "Положение здесь всегда шатко и недостаточно верно во всех отношениях. Люди меняются, а с ними меняются настроения, требования, порядки в обиходе, в работе, во взаимоотношениях. Стараюсь по возможности быть равнодушной, смотреть, как говорят папа и Костя, созерцательно и философски; но когда это связано с непосредственной жизнью и ее сохранением, то философию приходится пускать по боку, а от созерцательного настроения переходить к действенному и как-то инстинктивно или сознательно защищаться от ударов и укусов. Вообще многое вам, конечно, непонятно, нужно видеть и пережить все это... Не сердитесь на меня за такие часто сумбурные и нелепые письма. Поймите мое состояние и простите..."
         "Зима у нас этот год стоит, что называется, сиротская. Теплые вещи у меня есть: валенки совсем хорошие, штаны, платок тоже. Вообще мне из вещей ничего не нужно. Бельишко хоть ветхое, но тоже еще продержится. Нужны очки и юбка, больше ничего. Из питания сами знаете: сахар, масло и мыло...Остальное по мере возможностей..."
         Четвертое январское письмо начато 16-го числа, то есть на следующий день после двух предыдущих, и закончено 22-го. Оно большое, примерно на десяти страничках тетрадного формата; почерк твердый, мелкоубористый. Начало энергичное, свойственное маминому характеру: "Так мне было сегодня плохо, что я испугалась за себя и решила взять себя в руки, успокоиться и побеседовать с вами, хотя и таким несовершенным способом... Несмотря на тяжесть и безотрадность своего положения и окружающей обстановки, переборола в себе чувство отчаяния и сейчас уже немного успокоилась..."
         "...Через месяц черный трехлетний юбилей нашей разлуки. Разве можно было предположить за час, даже за полчаса до этого печального события, что так жестоко несправедливо будет по отношению ко мне судьба. Вся-то моя жизнь трудовая и скромная была как под стеклом, на виду у всех. Все мои действия, помыслы были на благо, а не на вред нашей родине, партии, всем, всем. И вдруг... я враг, последний отброс общества, смешанный с грязью подонок. Холодный пот выступает от обиды, ужаса. Ну, да уж все это достаточно старо, известно и понятно."
         "Вот расфилософствовалась, только настроилась писать еще дальше в том же тоне. Вдруг слышу на дворе дикий крик. Он здесь не редкость, поэтому особенно не удивилась и не связала его с собой. Оказалось, он имел ко мне прямое касательство." Обнаружилось, что комнатушку, где мама жила с напарницей - врачом, начисто обокрали. Пришло начальство, расспросило.
         "И к удивлению нашему, - говорится дальше в письме, - в подполье соседнего помещения все вещи были найдены полностью, кроме халатика моей соседки... Вот видите, какая приятная неожиданность после трагической завязки. Вообще результат исключительно редкий. Обычно... вещи пропадают бесследно. Т.к. я теперь стала фаталисткой, то подумала, может это судьба повернулась ко мне лицом и что-нибудь приятное случится и еще..."
         "Вот сижу второй вечер, пишу тебе эти строчки, и подают мне твое письмо от 31/XII. Письмо такое тяжелое, тяжелое. Жизнь моя, сестричка моя любимая, так мне тебя безумно жалко... Любимая моя, пусть тебе даст мужество и силы моя любовь к тебе, моя надежда на тебя как относительно моей судьбы лично, так и по отношению к Танечке."
         "Капочка, напиши мне более подробно про Костю, живет ли он один или с кем-нибудь и как относится к Танечке. Писать мне ему очень тяжело и больно даже просить его за Танечку. Ведь конечно ему тяжело, он еще полный сил человек и тоже разбитая жизнь без вины и его и моей."
         Сделаю здесь небольшое отступление от маминого письма. Почему именно тогда, в начале 1941 года, написаны эти слова про Костю? Наверное, в письме Капочки были какие-то насторожившие маму, хотя и завуалированные намеки или упреки в адрес Кости. Брак мамы и папы мог быть долгим и счастливым, они нежно любили друг друга, несмотря на нетрадиционную разницу в возрасте. Мама была на десять лет старше отца, но этого никто не замечал. Она была маленькая, худенькая, подвижная и неугомонная, хотя не очень здоровая, темноволосая, с умными темнокарими глазами и мохнатыми бровями, за что друзья называли ее "белунчик-усанчик". Он был сероглазый блондин с высоким лбом и большими залысинами, среднего роста, казался флегматиком по темпераменту (хотя в душе скорее был меланхоликом), обладал мягким характером, хорошим чувством юмора, доброй душой, считался дамским угодником. В большой маминой семье его любили. А мама писала в 1932 году сестре: "У Кости, действительно, характер на редкость. Не мужик, а бриллиант. Тьфу! Чтобы не сглазить!"
         Как я уже писала, они познакомились в 1926-27 году, вскоре поженились, родили дочку и счастливо прожили до рокового 1938, когда были насильственно разлучены. И вот в начале 1941 года отец женился на другой женщине. Официальный развод с мамой ему не требовался, так как их брак не был зарегистрирован. Тогда же он взял дочку, т.е. меня, из Люберец в Москву. Что-то в письме Капочки, связанное с решением отца, пусть даже косвенно, намеком, насторожило маму. А может, это было предчувствие.
         Скажу еще, что, оберегая маму, ей несколько лет не сообщали о том, что отец женился, и что женой его стала далеко не симпатичная маме соседка по квартире в Воротниковском переулке Татьяна Васильевна Крашнина.
         Однако вернусь к маминому письму от 16-22 января 1941 года и приведу еще один характерный отрывок, в котором как будто нет ничего нового в сравнении с тем, что она писала до этого, но который делает более зримым то, что ее окружает.
         "...Силы мои и физические. и моральные тают не по дням, а по часам. Уж очень безумно тяжела обстановка, в которой приходится жить и очень пока беспросветно тяжела перспектива. Живу я днем, собственно говоря даже часом, минутой безо всякой перспективы, уверенности в том, что будет со мной завтра, через час и даже меньше. Так же кругом шатко, беспочвенно, зависишь от миллиона случайностей в работе, в быту и во всем, во всем. Стараюсь о будущем поэтому и не думать. Живу минутой настоящего. Нужно сказать, что это помогает отчасти морально, иначе можно прямо сойти с ума. Сыта, относительно согрета, ну пока и ладно. Работаю пока. Я везде, как мусульманский фаталист, говорю и живу пока, а что будет завтра, не знаю.
         Так вот сегодня пока работаю по-старому. Пошел второй год. Это удивительно долго, хотя за это время, как я вам уже писала, была угроза и не только угроза, но и ее исполнение о перемене работы на более для меня тяжелую и неподходящую. Ну, пока с этой стороны по-старому. В бытовом отношении тоже нечего искушать судьбу, значительно в лучших условиях, чем многие, многие меня окружающие. Попыток учинить с этой стороны неприятности был миллион, но пока оканчивались для меня благополучно. Что будет завтра, тоже не знаю. Питаюсь с вашей помощью тоже лучше, чем многие из окружающих, даже не просто многие, а значительное большинство...Конечно, бесконечно мучительно бывает получать от вас посылки. Я всегда реву навзрыд с воем, как деревенская баба..."
         Итак, три маминых письма в январе 1941 года, а затем перерыв до сентября. За этот период есть, правда, письма в ее адрес: от дочери и братьев Виктора и Александра. Они дают представление о том, что маме пришлось пережить, читая их.
         9 марта Виктор писал: "Капочка тебе уже сообщила о несчастьях наших. Так что теперь ты в курсе дела... Папа умер 17.XI.40 г. 14.XI пошел в баню. И вечером свалился. Крупозное воспаление легких. 16.XI вечером увезли в больницу (в Панки), а утром 17.XI его не стало. Хоронили 20.XI. Народу было много. Гроб был весь в цветах. Похороны были гражданские, с музыкой.
         Мамочка умерла 7.II.41г. Рак желудка и кишечника. Умерла дома тихо так, что никто и не слыхал, хотя Капочка спала около нее. Хоронили 9.II. Народу было очень много - было воскресенье. Цветов тоже много было. Поминать пришло много народу, так что усадить всех негде было.
         Похоронили их недалеко от дома. Там, где было староверское кладбище, в одной могилке, рядом.
         Капочке это время пришлось очень трудно. Хорошо еще, что перед смертью мамочки приехал Шура, который уехал только после похорон мамы.
         Вот видишь, какие дела. Дом осиротел. Теперь там Капочка, Зина да Васятка. Летом, вероятно, мы с Асей и Галкой приедем.
         Ждем тебя очень. Думаю, что тебе никоим образом не следует прекращать хлопоты...Пиши в Верховный Суд, Верховному прокурору, в ЦК, в "Правду". Попробуй написать т. Воскресенскому..."
         [Примечание. Дядя Витя перепутал фамилию. Он имел в виду Н.А.Вознесенского, который в те годы был заместителем СНК и председателем Госплана СССР. Мама послушалась совета брата и 20.IV.41 - как зафиксировано в ее "Деле" - послала из Решет, из Канских лагерей, письмо в адрес Н.А.Вознесенского. Ответа, как и следовало ожидать, не получила.]
         А это письма дочки Тани: "Дорогая мамочка! Как твое здоровье и как ты живешь? Я живу хорошо... В четвертой четверти я должно быть опять буду отличницей. Учительница меня любит... Васька совсем "большой" ему уже 6 лет. А мне 16 сентября этого года будет уже 11 лет. Я взвешивалась во мне 24 килограмма. А ростом я один метр 30 сантиметров. Я перейду в четвертый класс. Папа здоров. Мамочка, у меня длинные волосы и я заплетаю косички. Я скоро пришлю тебе фотографию. Я очень люблю арифметику и хочу стать инженером конструктором..." (14 апреля)
         "Дорогая мамочка! Как твое здоровье? Как ты живешь? Я здорова. Мамочка поздравляю тебя с днем Первого мая. Я учусь хорошо. Погода у нас сейчас плохая, идет дождик. Папа сейчас в командировке в Финляндии...Мамочка я посылаю тебе как ты просила две тетрадочки чистеньких и две свои школьные по арифметике и по русскому языку... По арифметике мы сейчас проходим дроби простейшие и геометрические упражнения, по русскому языку спряжение глагола. А по истории проходим Степана Разина, по географии степи, по естествознанию жизнь растений." (23 апреля)
         "Здравствуй дорогая мамочка! Неужели ты не получила моих писем. Я написала тебе больше десяти писем. Как ты живешь и как твое здоровье? Я сейчас здорова. Папа сейчас в Финляндии. Я может быть поеду к нему... Недавно я прочитала еще один роман Жюль Верна "Пять недель на воздушном шаре". Эта книга очень интересная. Завтра может быть я пойду на В.С.Х.В.... Я бываю в Люберцах..."
         [Примечание. Эти письма девочка Таня писала из Москвы, куда в самом начале 1941 года ее перевезли из Люберец, где она жила и училась в третьем классе. Папа Костя тогда уже женился. В письмах Тани в течение нескольких лет нет ни одного упоминания о мачехе, даже тогда, когда в начале войны она с мачехой поехала на Урал, в город Миньяр Челябинской области, куда перед тем был направлен отец на работу на военном заводе. Там у нее в декабре 1941 года появился братик Саша. Наверное, девочка была обижена за мать, о которой ей сказали, что она уехала в командировку, и скорого возвращения которой она ожидала.]
         30 марта Виктор сообщал: "Капочка здорова, но, конечно, смерть мамочки и папы отразилась на ней. Теперь ее мысли в основном о тебе. Поэтому ты это учти. И старайся держать себя в руках.
         Газеты тебе будем посылать, по возможности, без перерыва. Мы с Галкой немного не додумали и слали их пачками. Теперь будем посылать понемногу, но почаще. Книжонки для чтения понемногу тоже будем отправлять. А просимые тобой учебники по математике и химии тоже постараемся в ближайшие дни выслать.
         ...Танечка здорова, поправилась, выросла, выглядит отлично..."
         Письмо, датированное 6 апреля , Виктор писал несколько дней. Оно на восьми страницах (4 листа) очень большого формата. Посвящено письмо в основном последним месяцам и дням жизни стариков - папы и мамочки. А также новостям из жизни родных и близких, друзей. Он пишет о Шуре - самом младшем из братьев, который живет в Узбекистане с женой Соней и маленьким сынишкой Павликом; от Шуры получил письмо, "он послал тебе немного деньжат и журналы". О своей дочке Галочке, которая заканчивает отлично школу и выбирает институт, куда поступить. О брате Евгении, который попал "в какую-то переделку" и неизвестно, где находится. О своей жене Асе - Ксении Васильевне, о ее матери Феодосии Сергеевне, о ее брате Юше - Ефиме Васильевиче. О вдове брата Василия Зине - Зинаиде Александровне и их сынишке Васятке. В перечне людей, побывавших тогда в Люберцах, имена Прасковьи Ивановны (жены Юши), Марии Александровны (мать Зины), соседки Янины Викентьевны, друзей Петра Александровича Волкова, Веры Петровны, Елизаветы Алексеевны, врача Петра Михайловича.
         В письме, в частности, говорится : "Ты просишь написать тебе о Танечке и Косте. Видишь ли Нюрочка, всех дел я не знаю и не могу написать тебе всего, как там оно есть.
         Могу сказать только следующее: Танечка здорова, учится, выглядит хорошо. О тебе помнит. И мы примем все меры, чтобы она о тебе не забыла. Она хорошая девочка. И , я надеюсь, что останется хорошей дочуркой.
         О Косте же написать что-либо затрудняюсь. До самого последнего времени все было относительно хорошо, по-старому. Началось с того, что он, считая, что в Люберцах для Танечки тяжелая атмосфера (а это действительно было так), взял ее на зимние каникулы в Москву, где она и осталась. Надо сказать, что примерно с этого времени повеяло от него чужим, наигранным, неискренним. В последнее время я его вижу редко. А поговорить с ним вчистую так и не удалось."
         Александр (Шура, Шуркан, Шуренок, Саша) в письме от 12 апреля сообщает сестре подробности о пребывании отца в кишлаке Ак-Дарья (Узбекистан) летом 1940 года. Там Шура и его жена Соня работали врачами и там у них родился сынишка Павлуша. Дедушка и ездил в Ак-Дарью, чтобы присутствовать при этом торжественном событии. "Папа, - пишет Александр, - выехал от меня из Ак-Дарьи в августе месяце, а спустя три месяца - очень быстро скончался от крупозной пневмонии - болел три дня... Перед тем как заболеть он был в бане, а после продолжительное время раздетый что-то делал по хозяйству - и конечно простудился. Для его возраста [дедушка не дожил до 82 лет всего два месяца - прим Т.К.] перенести крупозное воспаление легких - вещь невозможная... Я в это время находился в Ташкенте - учился в институте усовершенствования врачей... Мама в это время уже болела около 4-х месяцев... В январе я получил от Вити и Капы телеграмму о том, что состояние мамы очень тяжелое и что мне необходимо приехать в Люберцы, что я быстро и сделал... Состояние мамы было уже тяжелое...
         Вставать она совершенно не могла - резкое истощение и слабость... типичная картина последних недель рака желудка... за 15-20 дней до смерти она только редко была в сознании и в ночь на 7 февраля очень тихо - совершенно незаметно умерла... Похоронили ее в одной могилке с папой; народу было много... Везли на катафалке; сначала в Наташинскую церковь, затем обратно в Люберцы - по дороге набросали зеленых еловых веток; после похорон помянули с водочкой. 15 февраля, после похорон на 6-й день, я выехал обратно. Вот тебе короткий отчет о смерти наших стариков; к сожалению, это произошло и, конечно, об этом, в конце концов, после долгих размышлений (еще в Люберцах - я, Витя и Капа) решили тебе написать..."
         Есть письмо Виктора, написанное на одном большом листе в три приема - 25, 27 и 30 апреля. Приведу пару абзацев. "Вот приехал Юша в отпуск [он служил в армии на Дальнем Востоке - прим. Т.К.], поехали с Прасковьей Ивановной в Сочи отдыхать. Захватили с собой для пересылки тебе пару посылок [посылки в адреса страны ГУЛАГ из Москвы не принимались, разрешены были только бандероли - прим. Т.К.]." "Послал тебе сегодня газеты и 2 книжки. Хотел также послать одну общую тетрадку. Но не разрешили. Пришлось из бандероли вынуть. Оказывается, в бандероли нельзя. Пошлю в посылке..." "Завтра 1-ое Мая... Праздник. А на душе - сама понимаешь, настроение не особенно праздничное. В первый раз встречаем этот день без стариков. Отец так любил этот праздник! И тебя все нет и нет с нами. Приехала бы ты, и все бы пошло по-другому, по-хорошему."
         Примерно через месяц, 25 мая, Виктор сообщает: "...получили твое письмо нехорошее. Расстроились, конечно." "Утром звонил Косте. Спросил, почему он не звонит и не заходит в последнее время. Говорит, что все находится в разъездах. И сегодня уезжает, кажется, за Ленинград опять. [Это была вторая командировка на границу с Финляндией, где отец Костя участвовал в демонтаже какого-то завода. Прим. Т.К.] Танечка здорова. Я на этих днях постараюсь повидать ее."
         "Прочитал я твое это письмо (ты пишешь его Капочке и просишь, чтобы она показала его мне и Косте). Оно на меня произвело очень тяжелое впечатление. Я знаю, дорогая моя, что тебе очень тяжело как физически, так и (а это самое главное) морально, т.к. тебе приходится переносить все это без вины.. Имей в виду, что мы - я и Капочка - сделаем и делаем все, что в наших силах, чтобы облегчить твое положение. Но, к сожалению, сделать мы в силах очень немного. Напрасно ты думаешь, что мы тебя забыли. Пока мы живы, этого никогда не будет. И, если бы мне предложили поменяться с тобой местами, - я это сделал бы (вероятно, и Капочка), не раздумывая, если бы это было возможно. И мы тебя просим, умоляем, - не распускайся, будь благоразумной, держи себя в руках, заботься о себе, хлопочи. Я уверен, что твои заявления в конце концов будут рассмотрены и твое дело будет пересмотрено."
         На очередном письме Виктора две даты: 20 июня 1941 года и 26 июня 1941 года. Одна сторона листа - до рокового дня 22 июня, вторая - после. На первой стороне: "все надеюсь, что ты вот, вот вернешься," "14.VI наша Галка кончила школу, совсем взрослый человек, все, все у нее отлично," "15.VI в Люберцах был праздник, ребят было 17 человек," "было очень хорошо, весело и торжественно, ребята такие славные, умные."
         Вторая страница этого письма (от 26.VI) начинается со строчек, тщательно вымаранных цензурой. А далее следует:
         "Сначала думали, что это провокация. Хоть и ожидали этой истории, но все-таки как-то не хотелось верить. Пришли домой и услышали речь т.В.М.Молотова по радио.
         Завтра пошлю тебе газеты за последние дни. Ты узнаешь обо всем подробно. Вероятно, у вас все и так известно. Как это отразится на твоих делах? М.б. к лучшему. Ведь ты настоящая патриотка, и тебе дадут возможность в тяжелый час испытаний принести своей родине, советской социалистической родине пользу.
         В Москве исключительное настроение. Все возмущены, разгневаны фашистской наглостью. Все уверены в том, что Гитлер будет разбит. Все настроены бодро, спокойно и рвутся, чтобы доказать на деле свою любовь к родине и излить свой гнев на врага.
         Конечно, предстоят трудные дни. Враг силен и коварен. Но мы не менее сильны. А главное, наше дело народное, правое.
         У нас все благополучно, все здоровы.
         Сегодня Галку зачислили в Энергетический институт, куда она подала заявление - теперь она студентка.
         Целуем тебя много раз. Пиши. Не унывай. Хлопочи. Твой Викторка."
         И вот последнее сохранившееся письмо Анне от Вити, последнее потому, что вскоре, в июле, он ушел в ополчение и погиб в октябре под Вязьмой. Как было сообщено, пропал без вести. В коротеньком письме от 29 июня он писал: "Живем сейчас событиями, связанными с нападением фашистов на СССР.
         Несмотря на то, что все ждут тяжелых дней, - настроение у всех бодрое, боевое и, я бы даже сказал, торжественно праздничное. Все верят в победу, все жаждут набить Гитлеру морду так, чтобы он более не встал.
         Такое же настроение и у всех нас. Страшно жалеем, что тебя нет с нами. Надеемся, [далее две строки старательно вычеркнуты цензором - прим. Т.К.] мы сумеем с тобой встретиться с ближайшем времени.
         Капочка немножко, как обычно, нервничает и волнуется. Но ты ее знаешь, это ведь в ее натуре.
         Будь здорова. Береги себя. Бодрись. Держи себя в руках. Ставь вопрос о пересмотре своей судьбы.
         Если бы ты знала, как хочется тебя увидеть и расцеловать. Обнимаем. Виктор."
         И еще три письма за 1941 год- от дочки Тани. 28 июля она пишет, что сейчас находится с папой на Урале, где он работает на заводе главным инженером О.К.С., что из Москвы ехали семь дней в теплушке. "Теперь я нахожусь на 2000 километров ближе к тебе. Уехали мы из Москвы 14 июля. [Строчка вычеркнута цензором - прим. Т.К.] Васятку должно быть тоже эвакуировали из Люберец." Все три письма вполне детские, наивные, но упоминаний о мачехе нет как нет.
         Чтобы завершить обзор писем за 1941 год, остается привести мамино письмо, датированное 1 сентября. Написано оно Капочке. "Солнышко мое, любимая моя сестричка! Беру в руки перо, чтобы написать тебе о себе, излить свои слезы и безысходность, но перо выскальзывает из рук и писать нет силы, нет слов. Буду коротко только сообщать главное, а остальное все достаточно тебе понятно. Жива! Ну, вот пока главное. Иногда преследует мысль, зачем так жить. Но беру себя в руки и убеждаю, что если есть доченька, моя родная горяченька слезка, если есть ты и Витя, то еще есть надежда перебороть весь ужас происходящего и есть надежда ждать дней радостного свидания. Мучают безумно оторванность, ужас происходящего и боязнь за вашу жизнь и здоровье. Скудные сведения, не систематические совсем часто выбивают из колеи. Иногда думаешь, что лучше ничего не знать, хоть живешь мечтой, а когда получаешь отрывки, совсем теряешь представление о действительности.
         Последние вести от тебя получила от 14 июля, т.е. полтора месяца тому назад. Что произошло за этот период, дополняешь воображением по настроению, а оно, т.е. настроение, в большинстве случаев хуже, чем тяжелое. Ведь ужас не принимать участия в жизни в такой момент испытания для родины, ведь нельзя представить ничего тяжелее разлуки и оторванности от близких людей в этот момент. Вот Рите посчастливилось, она во-время попала домой. Другие, которые должны были поехать после нее, пока выехать не могут. [Речь идет о тех, кто отбыл лагерный срок и должен был быть освобожден. Они оставались в лагере до конца войны. - Прим. Т.К.]
         Витеньке не пишу на этот раз. Передай ему мой горячий поцелуй, а также всем родным и друзьям. Пишите очень коротко, но возможно чаще о себе. Воображаю обстановку, в которой вы живете и работаете.
         Обо мне, ради всего святого, не беспокойтесь и не волнуйтесь... Я стараюсь быть бодрой, мужественной, думать о себе, сохранять свои последние силы, чтобы пережить этот тяжелый период и увидеть всех вас... Уж очень только тоскую о Танюшке. Капочка, Витенька, Асенька, Зиночка, умоляю, не бросайте и не забывайте ее, что бы ни случилось со мной, с вами и с ней.
         От Шуры и Сони с марта нет никаких вестей. Призван Шура в армию или работает по-старому?... [Александр был призван в армию в феврале 1942 года и до конца войны прослужил начальником санитарного поезда. - Прим. Т.К.]
         Я официальных ответов на свои письма не имею. Конечно, теперь не до меня...
         Не сердитесь, что письмо глупое и непоследовательное. Я очевидно стала немножко дурой. Не забывайте, берегите себя, пишите чаще по старому адресу."
         Что можно сказать про следующий - 1942 год? Для мамы все оставалось по-прежнему - те же трудности голодного существования и те же моральные страдания. В семейном архиве лишь три ее письма Капочке за этот год - от 10 июля, 3 сентября и 12 декабря. Писем в ее адрес в архиве нет, хотя, судя по ее словам, она их изредка получала.
         Основные мотивы ее писем - муки одиночества и беспокойство о близких. Изредка проскальзывает обида на тех, кто не пишет, забыл ее, хотя она понимает все трудности своих родных и, конечно, прощает. Каждое мамино письмо - это благодарность сестре, без моральной и материальной поддержки которой они действительно не перенесла бы мучения тех лет. Каждое письмо - тоска по дочери: "С кем она живет? С кем живет Костя? Что вы от меня скрываете? Ведь это для меня уже пережитое. Мне важно только, кто окружает Таню. Почему она не пишет? Неужели это чье-либо влияние, а может быть просто случайность?" И в каждом - надежда и воля выжить. Она не замыкается в себе, интересуется судьбой друзей, не говоря уже о близких, хочет помочь тем, кто рядом с ней. Сообщает Капитолине московские адреса родных трех своих солагерниц, просит сходить к ним. По двум адресам узнать, живы ли родные, живут ли там, от них более полугода нет никаких известий. А по третьему адресу сообщить Любови Николаевне Авиловой, что ее сестра Вера Николаевна пять месяцев назад умерла. "Не хочется, - пишет мама, - но иногда со страхом думаешь, может и мне придется очень скоро просить, чтобы кто-нибудь написал моим близким о том, что меня больше нет на свете. Нет, нет, нет! Будем надеяться..., что увидимся и поживем хоть немножко по-человечески вместе, две старушки -сестрицы..."
         В письмах стыдливо и робко звучат просьбы о посылочке, обращены эти просьбы (через Капочку) к дочке и к невестке Соне - жене Александра. Дочка живет на Урале, Соня - в Средней Азии, "это два района, из которых посылки идут." "Капочка, если будешь писать Соне о посылке, то предупреди - может поэтому и неудобно будет ей посылать мне. Нужно, чтобы в адресе было указано: Ст. Решеты Красноярского Края, Краслаг ОЛП 10, 1-я командировка, з/к А.В.Беловой. Тогда посылки принимаются как военные. Что же касается содержания посылки, то сама понимаешь, что каждое зерно риса или изюмина для меня капля крови, сиречь жизни."
         Эти три сохранившихся письма за 1942 год пришли, конечно, с оказией. Но оказия не всегда срабатывала: "Капочка, тебе пишу редко по независящим от меня обстоятельствам. В течение года все же послала тебе 5 писем и очень удивляюсь, что ты не получила ни одного. Каждый раз посылаю одновременно тебе и дочке. Она все же получила два моих письма."
         За 1943 и 1944 годы у нас сохранилось сравнительно много писем и открыток от мамы (17). Есть письма и в ее адрес, но среди них нет ни одного письма (как, впрочем, и за другие годы) от сестры Капитолины. Я знаю, что их было очень много. Моя дорогая тетушка писала маме часто, и я до сих пор не могу "разгадать загадку", почему же практически нет Капиных писем в нашем довольно большом домашнем архиве. А ее письма, не говоря уже о посылках, спасали маму на протяжении всех долгих лет заключения и ссылки, в том числе в голодные военные и послевоенные годы. Мама осталась жива в первую очередь благодаря помощи и поддержке со стороны сестры. Скорее всего этих писем нет потому, что в условиях лагеря их невозможно было хранить, просто опасно.
         Из Москвы или из Люберец посылки в лагеря не принимались. Чтобы отправить посылку (но ведь ее надо было сначала собрать, а всего не хватает), нужно было ехать за сто километров, и Капочка ехала. Или просила сделать это кого-то из уезжавших друзей или близких. В маминых письмах есть названия нескольких городов, из которых она получала эту столь необходимую помощь, чаще зная, но иногда даже не зная, кого благодарить. Конечно, в первую очередь она благодарит сестру - в каждом ее письме - крик ее сердца. Она благодарит самыми теплыми словами племянницу Галочку - дочку Виктора и Аси. Будучи студенткой Московского энергетического института Галя какое-то время была с институтом в эвакуации в Лениногорске (до 1941 года это город Риддер) и оттуда смогла послать "тете Нюше" две посылочки. Первый раз она написала в адресе вместо з/к (то есть заключенный) 9/к и очень переживала, как потом выяснилось, что посылка не дойдет. Она и не дошла. Вторая дошла, но растерзанная - из продуктов в ней осталось только пшено и кофе, но зато были рубашечка, кофта, чулки.
         "Спасибо моей ненаглядной девочке Галочке, я так была счастлива, когда получила ее письма и посылку из Лениногорска."
         Одну посылочку от Капы (1943 год) мама описывает так: "Все дошло на этот раз в исключительном порядке, в целости. Конфеточки пошли две штуки в детясли к двум ребятишкам моих соседок, а остальные были поделены между моими товарками понемножку. Все ахали, хвалили и пили чай за твое здоровье, так что ты после этого должна быть толстой и здоровой. Масло и сахар никому не даю и наслаждаюсь сама. Рис еще не трогала, берегу для крайнего случая. Чайком, конечно, балуюсь, сама понимаешь, в мамочку и братишку Витюшу - чаевница. Целый клад - это нитки. Здесь они на вес золота, а я так обносилась, а зашить прямо нечем."
         Посылки - это для мамы очень больная тема. Она не раз писала о том, как рыдала над ними, как мучилась тем, что стала обузой для семьи, и как радовалась, получая их. Без этой помощи она бы не выжила. На вопросы родных: что прислать? - она называла одно и то же. Вот этот перечень самого, самого необходимого: сахар, масло, бумага ("в письма вкладывай чистой бумажки хотя листочек, а то писать не на чем"), соль, мыло ("Мыла нет давно ни грамма, не дают уже давно, а свое все вышло. Плохо с солью, пожалуй, тяжелее всего, когда ее не бывает, а с солью все время перебои, больше, чем с хлебом. Очевидно, транспорт виноват." "Пришлите немного соли и луку или чесноку. Чесноку лучше." "Пришлите при первой возможности мыла. Хотя я в течение года привыкла мыться без мыла, а стирать и подавно, но хотелось бы немного отмыться и привести себя в порядок.")
         Была просьба прислать очки минус 5 или минус 6. "Мои еле держатся, и стекла почему-то очень потускнели, и оправа еле держится."
         В 1943 году пришла первая посылка из Акмолинска. Отправитель маме был неизвестен. Знали его Ася и Капа, а звали его Вацлав Ксаверьевич Бучинский. Многие с этим польским отчеством не справлялись и называли его Вацлав Савельевич, а галкинская семья называла его Вацик. Он был другом, а много лет спустя, овдовев, стал мужем Аси, которая долго ждала и надеялась, но так и не дождалась Виктора. Вацлав Ксаверьевич, ответственный железнодорожный начальник, в Акмолинске бывал в командировке. Там он сам собирал, паковал и отправлял маме посылки. В первой были "чудные валеночки, банка масла и сало", во второй "ящичек с пшеном, а в пшене банка масла и кусочек сала." Об этих посылках мама писала: "Если когда-нибудь в жизни мне придется увидеть людей, которые это делают, я не знаю, чем бы только я хотела отблагодарить их. Сказать это словами трудно, нужно только почувствовать и пережить." От Вацлава Ксаверьевича посылки пришли также из Свердловска и Котласа.
         В эти годы от голода, холода и душевных страданий она стала серьезно болеть, терять силы. "Последнее время меня очень беспокоит сердце, от которого пухнут ноги, так что иногда трудно ходить. Кишки, печень и желудок тоже очень страдают и от еды и без еды... Силы мало, мало...
         Я инвалид С2. Это такая категория, которая никуда не годится. Не способны к труду. Я пока все же сейчас временно работаю в конторе [работа счетно-бухгалтерская - Т.К.], хотя и это мне трудно. [Работа в лагерном лазарете стала ей совсем не по силам. - Прим. Т.К.] Но это дает возможность получить 100 граммов лишних хл